Страница 41 из 83
— Ничего такого. Но… неправильный он, — я смотрел, как очередной лист медленно осыпается прахом в моих руках.
— Татьяна Аристарховна?
— Знаете… — сестрица присела на пол у рисунка. Кажется, на нем был изображен кривоватый ангел. — Он действительно неправильный. Не по тому, что внутри. По форме. Краски… они яркие. И четкие. Линии тоже… очень уверенные. Видите?
Её палец завис, но не прикоснулся.
— Это не ребенок рисовал. Да, примитивно, но… слишком аккуратно. И по краю. Ни пятнышка, ни следа исправдений. Ни случайного отпечатка пальцев. Никаких иных следов. Это подделка под рисунок ребенка. И ещё вчера у Светы не было никаких рисунков!
Она посмотрела снизу вверх.
— И то, что она тут говорила… откуда это? Почему вдруг? Она ведь рассказывала о школе с таким восторгом. О том, что нужно распространить опыт, что… мы читали и правили с ней доклад. Я бы заметила… я бы… я бы увидела, если бы она задумала такое.
Георгий Константинович наклонился сам, медленно и с кряхтением.
Метелька сунулся было помочь, но был остановлен.
— Не стоит. Если я правильно понял… — в руках Георгия Константиновича лист не спешил рассыпаться, но вот краски потемнели, превращаясь… в общем, это стало выглядеть не рисунком, а листом бумаги, побитым плесенью. Георгий Константинович поднёс к носу, вдохнул и нахмурился. — Интересный яд… с кем вы вчера встречались?
— Ни с кем. Мы были у Шуваловых. Тимофей просил не выходить из дому. Даже за порог не выходить. И мы не выходили. Мы давно не виделись. Пили чай. Она раскладывала бумаги. Потом плакаты рисовали новые и правили… ни словом… ни жестом… я бы поняла, если бы она собиралась…
— Она не собиралась, — лист Георгий Константинович уронил, и тот упал на пол, чтобы развалиться на части. — Полагаю, ещё вчера она понятия не имела, что сотворит подобное.
А у меня спина зачесалась.
Стало быть, кто-то из сиятельных решил послушать, о чем же этаком, великомудром, мы тут беседуем и, что характерно, не спешим кого-то приглашать в наш тесный круг.
— Она не выходила?
— Нет, — Татьяна покачала головой. — Говорю же. Мы… засиделись допоздна. Сперва одно, потом другое… знаете, такие, обычные женские разговоры, которые… ну, не интересны мужчинам. Про помолвку. Кольцо…
Свадьбу, ага.
Свадьба ведь когда-нибудь да состоится. И потому хочется… что? Журналы посмотреть? А вообще здесь есть такие? Наверное, есть. Или просто модные. Обсудить список гостей, цветочки. Что там ещё обсуждают? Главное, охотно верю, что они об этом и говорили.
— И нет, никто к нам не приходил.
Тоже верю.
Шуваловы никого постороннего к дому не подпустили бы. Особенно теперь.
— Потом спать отправились. И утром она ещё шутила, что нехорошо это, невыспавшейся и перед Государем представать. Мы плакаты перепроверяли. И она чуть не расплакалась. На одном тушь недосохшая была и буква размазалась. Мы лезвием правили, чтобы аккуратно смотрелось. Зачем это, если она собиралась?
— В том и дело, что теперь я абсолютно уверен. Она не собиралась, — Георгий Константинович вытянул руку и, не оборачиваясь, произнес. — Дальше я сам… листы эти не трогайте. Оно, конечно, уже должно быть безопасно, но лучше не надо.
— Она жива?
— Сейчас и посмотрим… кто там? Убирай купол.
И брат Государя, который подошел близко, слишком, как по мне, близко, купол убрал.
Да уж, кем бы ни был Георгий Константинович… нет, а что он в школе-то делает? Он ведь не первый год преподает. Или у Орлова спросить? Тот точно знает. Но… не место и не время.
Купол погас.
Да и свет прибрался.
А брат Государя только часы поправил, модные, наручные. И взгляд на них бросил. Время… что не так со временем? Или это случайность? Привычка? У меня в том мире была похожая… или ждет чего-то?
Чего?
— Дышит, — сказал Георгий Константинович, и так прямо отпустило. — Жива…
— Я… — я хотел шагнуть.
— Не стоит, — брат Государя выставил руку, преграждая путь. — Поверьте, вы ей скорее навредите, чем поможете. После выброса очень обостренно воспринимается другая сила. Это может спровоцировать новый приступ. Сущность внутри вашей подруги не совсем разумна, а поскольку юная дева вряд ли отдавала себе отчет в том, что происходит, она не научилась сдерживать порывы этого создания.
— Сущность? — я сделал шаг назад и Татьяну за собой потянул. — Это… внутри? Как тень, да?
— Примерно, — на меня поглядели так, с интересом. — Это ведь логично, не так ли? Если есть тени тёмного мира, то почему бы…
Не существовать теням мира светлого?
Горние твари…
— На самом деле всё несколько сложнее. Ваши тени изначально более обособлены, отделены от человека, — брат Государя — имя его снова выскочило из головы — смотрел, как Георгий Константинович ощупывает Светочку. — У них, если можно выразиться, есть собственное «я», пусть и на животном уровне. Что и помогает держать границу, тогда как свет… тут, конечно, тоже не всё однозначно, но он более размыт. С одной стороны это помогает легче и глубже проникать в душу, с другой — душу меняет.
Хороший ликбез.
Не то чтобы я многое понял.
— Основная проблема в том, что свет влияет и на разум человека.
— И психику расшатывает, как я посмотрю, — не выдержал я и покосился. За такую наглость и по шее можно получить.
— Именно, — брат Государя снова посмотрел на часы. — Поэтому весьма важно, чтобы рядом оказался кто-то, кто сумеет помочь. Удержаться в рамках.
Георгий Константинович поднял Светлану на руки. А ведь никто не дернулся даже помочь или…
Я обернулся.
А между нами и гостями встала пятерка военных. Вот только форма без погон и без нашивок, и в целом-то… неправильная. Точно. Женщина. Здесь женщины в армии не служат. А эта стоит…
И она же первой шагнула.
Приняла тело.
— Что с ней будет? — спросил я, раз уж пока отвечают. — Она ведь не виновата…
— Безусловно. Безумца нельзя винить в том, что он безумен. Свет… поверьте, я лучше, чем кто-либо, понимаю, на что способен свет. А что будет… пока — жизнь в закрытом отдалённом от людей монастыре. Это не наказание. Это скорее возможность восстановиться в тишине. И найти язык с новой частью себя.
Это с той, которая пела и готова была натравить тварей?
— Научиться сдерживать её. Сосуществовать. А потом посмотрим…
Женщина нахмурилась.
А потом закричала:
— Врача!