Когда упало небо

Девочка молча кивнула и отошла в сторону, опустив голову. Её губы дрогнули, но она не заплакала. Здесь никто уже не плакал. Слёзы закончились вместе с первыми днями катастрофы.

— Она похожа, — пробормотал Матвей, сам не зная, зачем это сказал.

Может, чтобы Лизе не было так обидно. Или, может, чтобы самому поверить, что праздник ещё существует. Даже здесь. Даже теперь.

Но ёлка всё равно казалась чужой, неправильной. Она была как сам этот Новый год — сломанным, выжженным, вывернутым наизнанку.

Мальчик смотрел на слабый огонь свечи, который освещал лица собравшихся людей. Взрослые пытались создать хотя бы видимость того, что это праздник. Один из мужчин достал коробку с засохшими конфетами и начал передавать её по кругу. Конфеты были маленькими, и каждый брал по одной, чтобы хватило на всех из четвёртой комнаты. Никто не говорил о том, что впереди их ждёт. Никто не хотел думать, что может никогда не выйти из этого бункера.

Когда настала полночь, кто-то тихо сказал: «С Новым годом». Эти слова прозвучали почти как прощание, а не как поздравление. Люди молча переглянулись, кто-то попытался улыбнуться, но улыбки выглядели натянутыми, как маски.

Мама обняла Матвея, прижав его к себе, заворачивая в одеяло, а отец подошёл ближе и сел рядом, положив руку на плечо сына.

— Мы справимся, сын, — тихо сказал отец, но в его голосе скрывалась неуверенность.

Матвей кивнул, но внутри чувствовал пустоту. Он хотел верить этим словам, хотел верить, что когда-нибудь они выйдут из бункера и снова увидят солнце, снег, ёлки. Что они вновь будут вместе с бабушкой, дедушкой, и что где-то там Бандит ждёт его, радостно виляя хвостом. Но даже в его детском сердце эта вера была слабой, как огонёк свечи, который вскоре погас, оставшийся в полумраке.

Тишина заполнила бункер. Матвей закрыл глаза. Он хотел вернуться назад, хотя бы в мыслях, в ту зиму, когда они с мамой и папой украшали ёлку, когда в доме пахло пирогами, когда за окном падал мягкий, пушистый снег. Он пытался представить, что они всё ещё там, в своём доме, а не в этом холодном, мрачном бункере.

Когда он заснул, ему приснился их дом. Он увидел свою комнату — тёплую, освещённую мягким светом. На стенах висели его рисунки, на полке стояли игрушки, которые раньше казались такими важными. Во сне было тихо, спокойно. За окном падал снег, и где-то внизу мама звала его завтракать. В этом сне всё было так, как должно было быть. Мир был цел, и они были вместе.

Но сон оборвался слишком быстро.

Когда Матвей проснулся утром, ему на мгновение показалось, что всё вернулось в норму. Он открыл глаза и, наивно веря в чудо, посмотрел вокруг, ожидая увидеть что-то особенное. Он надеялся на Новый год, на подарки, на что-то, что вернёт ту тёплую атмосферу праздника, которую он так любил. Но вместо этого он увидел мрачные лица людей, слышал приглушённые голоса, шорох шагов. Огонёк свечи давно погас.

Мама не сидела рядом, как всегда. Он огляделся, в поисках её лица, но она лежала неподвижно на своём месте, завернувшись в одеяло. Он позвал её тихо, но она не ответила. Позвал ещё раз, чуть громче, но тишина осталась неизменной. Рядом стоял отец, его лицо было ещё более серым, чем раньше, но он не смотрел на сына.

— Мама? -позвал Матвей, чувствуя, как что-то внутри него сжимается.

Он дотронулся до её руки, но она была холодной.

— Мама…

Отец ничего не сказал. Он просто стоял рядом, сжав кулаки, не в силах произнести ни слова. Мальчик смотрел на мать, не понимая до конца, что произошло, но в душе уже знал. Она больше не кашляла. Её лицо было спокойным, но бледным, слишком бледным. А ещё застывшим.

Почему она ушла, Матвей не знал. Ему никто не объяснил, и он не стал спрашивать. В эти моменты слова не имели смысла. Он просто сидел рядом, смотрел на её неподвижное тело и чувствовал, как что-то внутри него ломается, как последние крохи надежды исчезают.

Теперь будущего не было. Он понял это в тишине первого января. Понял, что никакого чуда не будет. Никакие сказочные Деды Морозы не придут, чтобы подарить им новую жизнь. Всё, что у них осталось, — это бункер, холодный и сырой, где люди медленно уходили один за другим.

Матвей впервые осознал, что больше нет смысла надеяться. Снаружи был мёртвый мир, внутри — тишина и отчаяние. И теперь, когда мама ушла, этот мрак стал ещё глубже, ещё невыносимее.

Пора уходить.

Матвея зовут завтракать. Он выходит из своей комнаты. За ним устремляется Бандит, весело виляя хвостом и поскуливая от нетерпения. На кухне родители. Мама накладывает в тарелку румяные оладьи и наливает в маленькую пиалу густую, желтоватую сметану. Папа читает газету, отодвинув от себя пустую чашку. За окном, прекрасное солнечное утро, в котором пылинки танцуют в лучах, а за стеклом шелестит листва.

Мальчик усаживается за стол, и уже собирается поесть, с наслаждением вдыхая знакомый запах, радуясь тому, что увиденное ночью было только тяжелым, кошмарным сном. Никакой ядерной войны, никакого бункера, никакой мертвой мамы… Сердце его замирает от облегчения. Он протягивает руку к вилке, как вдруг небо за окном разрезает мощный, нарастающий рёв, а над домом пролетает громадная, заслоняющая солнце тень…

***

Матвей проснулся от криков. Резких, пронзительных, не своих. Он в бункере. Тяжелый, спертый воздух, тусклый свет лампочек, приглушенный гул генераторов. Сладкий миг счастья рассыпался в прах, оставив во рту горький привкус реальности. Кричала тётя Марина, находившаяся через несколько коек от него.

Сон медленно отступал, но крики не стихали, они нарастали, превращаясь в нечто животное, первобытное. Матвей поднялся с жесткой койки и, движимым непонятным ему самому любопытством, поплелся на звук. Небольшая толпа уже стояла вокруг места тёти Марины, образуя живое, беспокойное кольцо. Никто не гнал мальчика прочь. Здесь всё было у всех на виду. Болезни, смерть, а теперь и это.

Матвей протиснулся между взрослыми и удивлённо замер. Тётя Марина лежала на спине, голая. Тело её было бледным и влажным от пота. Огромный, натянутый живот возвышался, как холм. Груди, тяжелые и набухшие, вздымались в такт её прерывистому, хриплому дыханию. Возле неё сидел на корточках жилистый доктор, тот самый, что раньше раздавал таблетки. Его лицо было сосредоточенным и усталым.

— Не могу! — выкрикивала Марина, и её голос срывался на визг. — Больно! Вытащите его, вытащите, чёрт возьми!

— Дыши, Марина, глубже! — командовал доктор. — Кричи, если хочешь, но не зажимайся! Толкай! Сейчас надо толкать!