Страница 200 из 351
Мы сидели в оливковой роще, на холме, в лиге от лагеря и в трех — от стен Пратчи. Вспышки заклинаний были практически не видны в дневном свете, но крики, гул, хлопки телепортаций, грохот взрывов и истеричное конское ржание долетали даже сюда, а земля дрожала так, что подпрыгивали фляги с водой.
Стрелы, тучи стрел, камни и осколки, посылаемые пращами требушетов, черная смола, льющаяся на атакующих, отливающий зеленью щит, выставленный Сибиллом над нашими солдатами — успел! успел, благословите его Светлые! — и текущее по нему пламя лизарийских магов. И где-то там, в этой бойне, — Йарра.
Я сидела, зажав ладони между колен, и тихо молилась всем богам, которых знала, даже Корису с Брыгом. Пусть уберегут графа, пусть не допустят, пусть…
— Восточный бастион заняли! — вскочил вдруг Кайн. Зрение у него было как у орла, куда там мне, спотыкающейся в потемках. — Взяли, госпожа! Теперь… — и замолчал, захлебнулся кровью, повалился на меня.
Из его спины торчала стрела. Точно такая же, с серым оперением, насквозь прошила шею Дирка, а третья — мое бедро. Четвертая стрела пробила правую руку, и я выронила меч. Помню, я даже боли сначала не почувствовала, с ужасом глядя на утыканные болтами трупы тех, кто меня охранял, и на райанов — не лизарийцев, не наемников-рау, которым я успела порядочно насолить! — на райанов, выходящих из-за деревьев.
Боль пришла позже, когда зазубренные стрелы, прокручивая, выдирали из тела. Когда пнули в лицо и по одному сломали пальцы на левой руке.
— Йарра… вас…
— Рот ей заткни. — И на правую ладонь опустился каблук.
Били меня… не злобно, нет. Расчетливо и деловито, и свет перед глазами то и дело мерк.
— Раду найдет вас… и освежует… Живьем… — прохрипела я, подтягивая колени к груди. — А я буду подавать ему ножи.
Наверное, тогда меня и сбросили в овраг — медленно захлебываться в вонючей жиже нечистот, но этого я совсем не помню. В памяти остались лишь два ярких фрагмента: пылающая головня, приближающаяся к щеке, и удавка флера, которую я, услышав топот копыт, набросила на шею верховому.
Всадником оказался Лачо, младший сын шунави. Он вытащил меня из оврага, кое-как вымыл в ручье, перевязал, привез в табор. Ухаживал за мной, поил через соломинку, кормил растертой похлебкой, отдавая половину своей порции. Поругался с баро, требовавшим вернуть раклюшку лизарийцам, и пообещал матери, что уйдет из семьи, если мне не позволят остаться.
Спустя три недели его повесили райаны. Думаю, это были дезертиры — я не представляла, чтобы солдаты из армии Йарры шарили по сундукам римела, отбирая шелковые рубашки и холщовые полотенца. И подушки. Одному из бандитов понравилась подушка, на которой я лежала, и он сбросил меня на пол кибитки. Брызнула кровь из носа, треснула деревяшка, примотанная к ноге. Лачо бросился на мародера с кулаками, и… И все.
Биби Шукар вылечила меня в память о сыне — младшем, любимом. Иногда даже «бори» меня называла — невесткой.
— Вы не вините меня?.. Совсем?..
— В чем? В том, что я вырастила хорошего ромэ, готового вступиться за женщину? Если я кого и виню, то райанского князя, которому вечно мало земель и почета, и его цепного пса.
— Волка…
— Еще хуже.
И признаться после этого, что я та, кого называли Волчицей?.. Попросить отвезти меня к Йарре?
Я надеялась, что справлюсь сама. Наберу достаточно денег — я ведь смесок, нечистокровная, от целителя не потребуется столько усилий, как для лечения Тима, а потом украду коня, оружие и сбегу. Обратно, на войну, к моему графу. Что те две тысячи лиг, что нас разделяют! И за Лачо отомщу — лично возглавлю рейды против мародеров, и за себя — я помню их, и помню, где я их видела раньше!
А теперь, с появлением Ньето, от надежды ничего не осталось.
Обмотанная кожей рукоять хлыста упиралась в мой подбородок, медальон Паладина горел алым в свете заката, а осенний ветер холодил тело — все тело, кроме правой руки. Ею я ничего не чувствовала.
— Погадаешь на удачу, римела?
Гадать я не умела. Совсем. Даже в названиях Старших Арканов путалась. А мое лицо отпугивало больше людей, чем привлекало. Лишь изредка кто-то подходил поглазеть на урода…
Так я оказалась на паперти — табор обнищал и нахлебников прокормить не мог. Даже дети бегали по городу, выпрашивая медяшки, оказывая мелкие услуги — донести покупки с рынка, почистить обувь, — продавая полевые цветы и собирая по округе съедобные коренья. Ничего этого я делать не могла, а потому каждое утро усаживалась на ступени, ведущие к храму Шорда, и медленно умирала с каждой брошенной монетой, с каждым шепотком. С каждой рукой, протянутой для поцелуя за милость.
А по ночам рыдала, заходилась слезами, вспоминая объятия Йарры, улыбку Тимара, жесткую челку Вороны и любопытный нос Уголька, Сэли, Кайна и Дирка, Койлина — я успела привязаться к нему, как к младшему брату. Приемы, что посещала с графом, лабораторию, библиотеку, шатер Главнокомандующего и поединки, на которые распадалась каждая стычка…
— Лето мое, радость моя… Эльвеныш… Лир-ра…
— Ну что ты плачешь, чаюри? Ну сколько можно?.. Что ты себе душу рвешь? Меня, старуху, доводишь? Хватит, прекрати!.. Лучше Матери молись, она все слышит, она непременно поможет!
Но, видимо, мои молитвы услышал кто-то из Темных.