Страница 117 из 351
Магическую преграду я заметила чудом, и в очередной раз поблагодарила Тимара, заставлявшего меня зубрить теорию защитных плетений. Помню, как стояла на лестнице, до слепоты вглядываясь в расплывающиеся контуры магических светильников, и пыталась понять — показалось или нет. Потом бросила в проход, ведущий к кабинету Дойера, яблоко — свой поздний ужин, и до крови закусила губу, когда оно вспыхнуло и осыпалось пеплом, налетев на невидимую обычному глазу огненную стену.
В хозяйское крыло замка я попала благодаря Сорелу, проведшему меня сквозь заслон и давшему заклинанию отмашку: «Она своя!»
Сорел, Сорел, Сорел… Неуклюжий Сорел, похожий на смешного черно-белого медвежонка, живущего в зарослях бамбука. Смелый Сорел, не побоявшийся вступиться перед князем за безвестную девчонку. Глупый Сорел, полюбивший меня.
А теперь, наверное, проклявший.
В кабинете Дойера я нашла многое, очень многое. Боги, почему, почему, ну почему он не уничтожил письма пятилетней давности?! Почему он так надеялся на защиту полога? Почему был так уверен в своей неприкосновенности?!
С тех пор как Первый Советник нашел месторождение алмазов в коронарных землях, мысль превратить камни в амулеты, наполнив их силой, не давала ему покоя. Дойер организовал мятеж на одном из подконтрольных княжеству архипелагов, дал денег восставшему лорду на оплату услуг магов, и он же, когда Йарра взял архипелаг в кольцо, «спас» студиозов-недоучек, таким хитро-закрученным способом заманив их в княжество.
Как Дойер уговорил юных волшебников поделиться жизненной силой с бриллиантами, я не знаю. Знаю лишь, что к зиме у него было около двух сотен сочащихся магией артефактов и уговор с Айвором на постройку заслона, который отделит княжество от Лизарии. Я нашла карту, отмечающую положение стражей, несколько писем, косвенно подтверждающих вину Дойера в мятеже на Рисовом архипелаге, выкрала брачный договор между сыном Айвора и будущей дочерью Эстер, и оставила в кабинете магического шпиона, записавшего разговор Советника и лизарийского короля.
Этого хватило не только для того, чтобы сместить конкурента, на что рассчитывал Йарра, но и для полного уничтожения рода Дойер. Граф довольно потирал руки, Тимар, всей душой ненавидевший Советника, убившего его отца, наконец-то почувствовал себя отомщенным, а я получила рубиновое колье, непроходящее чувство вины перед Сорелом и жизнь Алана.
— У него все хорошо, — сказал Тим. — Он служит матросом на «Тироххской Деве». Алан — умный парень, держу пари, через два-три года он станет помощником капитана.
Я тяжело вздохнула, и вздох перешел во всхлип.
— Не плачь, маленькая. Все закончилось.
— Закончилось? — истерично засмеялась я. — Закончилось?
— Лира… Что было между тобой и графом?
— Все.
Тим надолго замолчал. Отстранил меня, неловко поднялся.
— Не очень-то это педагогично, но… Выпить хочешь?
Так мы и сидели до рассвета. Пили сангрию, молчали, лишь время от времени перебрасываясь словами. Раньше Тим никогда не пил прямо из кувшина.
— Он тебя… Он был груб?
— Нет, — ответила я, не глядя на брата.
— Хоть что-то, — пробормотал Тимар. — А если бы ты уехала, как я предлагал…
— … то тебе тоже бы досталось, — перебила я. — Я ведь сбежала от него. Последние две недели я пряталась в Карайсе, но граф меня нашел.
— Я не знал.
Свечи оплыли и догорели, испятнав стол кляксами воска, едва заметный сквозняк из приоткрытого окна шевелил портьеры, шелестел бумагами на столе.
— Ненавижу его, — сказала я, глядя на розовеющее на востоке небо. — Знаешь, как он меня называет? Кукла. Лярвина кукла.
— Он Галию замуж выдал, — невпопад заметил Тим. — За кого-то из Младших Лордов.
— Бедный ее муж, — посочувствовала я.
— Угу… Дай, — отобрал у меня кубок Тимар.
— У тебя же целый кувшин!
— Кончилось, — буркнул брат. — Спать пойдем? — спросил он, когда стрелки часов добрались до цифры пять.
— Да… Нет! Не хочу пока, — вспомнила я о трех хамах.
— Ну, как знаешь, — зевнул Тимар.
Я встала, с хрустом потянулась, разминая суставы. Тело просило движения, и я наклонилась, обняв колени, выгнулась назад, став на мостик, и, дурачась, зашагала каракатицей по комнате.
— Может, служителя вызвать? — фыркнул Тим. — Для обряда экзорцизма.
Протянул руку, помогая распрямиться.
— Пойду разомнусь, — показала язык я.
На плацу, находящемся между внутренней и внешней стенами замка, никого не было — до побудки солдат еще далеко, и вся вытоптанная до каменной твердости, чуть присыпанная пылью площадка принадлежала сейчас мне.
Сегодня я впервые буду танцевать одна, без Наставника.
Стало страшно — а вдруг не смогу? Полгода прошло…
Солнечные столбы, пробиваясь сквозь бойницы в восточной стене, частой решеткой прорезали двор. Смежив веки, я шагнула в сноп света и сложила ладони чашей, наполняя их теплом пробуждающегося дня.
Пустыня… Яркое белое солнце и линялое небо цвета глаз Йарры, бубенцы и детский смех песчаных духов… Горячий ветер ласкает губы, и сотни мелких частичек кварца скользят по шее, груди, как тысячи поцелуев.
Я тоже скучала. Боги, как я скучала!
Дрожит раскаленный воздух над барханами, сгущается дымчатым шелком невесомой чадры, растекается миражами дворцов и башен в окружении финиковых рощ. А впереди, на вершине холма, безудержным белым пламенем горит оплавившийся стеклянный столб караванной тропы — моя точка равновесия.
Пустыня щедро делится со мной покоем. Постоянством. Вечностью.
Проходят годы, неторопливо ползут века, проносятся мимо смазанной лентой иллюзий реальности, но пустыня все та же. Яркое белое солнце и блекло-синее небо, медные бубенцы песчанников и миражи дворцов, густеющая полоса самума на горизонте и медленно наливающаяся алым точка моего покоя.
Тимар так и не добрался до спальни. Стены сдвигались и раздвигались, как крестьяне в своих топотушках, которые они называют танцами, пол бугрился, будто что-то выпирало из-под плит. Тим споткнулся раз, другой, запнулся больной ногой и упал.
— М-да… Кажется, я пьян, — пробормотал он, с трудом поднимаясь. — Ну, Лира…