Полли

Ей безумно захотелось поверить, что никакой Валентины с её резким смехом нет, что всё устроено иначе: он — её муж, она — его жена, а Игорёшка — их сын. Пусть хоть на несколько минут, пусть как сон наяву. Но этого хватило, чтобы ощутить бесконечное счастье.

С тех пор она ещё крепче привязалась к мальчику. Он постоянно напоминал ей Виктора. Полина смотрела в его глаза и видела отцовские, обнимала его и чувствовала, что обнимает частичку того, кто стал для неё всем в этом мире.

Когда дом сдали и жильцы переехали в новую квартиру, их общение не прекратилось. Игорёк к тому времени пошёл в детский сад, а Валентина устроилась на работу — окончила какие‑то курсы и теперь трудилась в районном военкомате. Рабочий день у неё, как и у Виктора, заканчивался в шесть, так что забирать мальчика приходилось кому придётся. Нередко этой «кем придётся» становилась Полина — особенно когда тётя Люба выходила в ночную смену.

Скоро это почти превратилось в её негласную обязанность, но Полину это ничуть не тяготило. На учёбу не влияло: она всегда училась хорошо, а мать, сама привыкшая никому не отказывать в помощи, только одобряла дочь.

Лишь однажды чужие слова неприятно задели её. Как‑то раз Полина отказалась пойти гулять с подружками — сказала, что ей нужно забрать Игорька. Мать одной из девочек, которая была свидетельницей их разговора, бросила с пренебрежением:

— Хорошо устроились. Нашли себе бесплатную няньку.

Тогда эти слова даже немного оскорбили Полину. Ведь именно в эти дни её ждала встреча с Виктором, который приходил раньше Валентины. А это было куда приятнее, чем болтать с подружками.

Полина старалась к его приходу хоть немного прибраться, пока Игорёшка возился с игрушками, по которым успевал соскучиться за день в садике. Иногда она даже готовила что‑нибудь простое. У Валентины дома никогда ничего не было готово, а Полине хотелось, чтобы Виктор приходил в тихий, уютный дом, где его ждут.

И он это ценил. Всегда замечал её старания, хвалил любую еду — будь то самые обычные макароны с сыром или жареная картошка с луком. Ел с аппетитом, потом устраивался на диване, а она подсаживалась рядом и, почти не задумываясь, перебирала пальцами его волосы. В эти минуты они говорили обо всём на свете: как прошёл её день в школе, как вёл себя Игорёшка, что интересного случилось. Для Полины это и было счастьем — не громким, не ярким, а тихим, желанным, в котором каждое слово имело вес.

Но всё мгновенно рассыпалось с приходом Валентины. Она врывалась в квартиру шумно, заполняя пространство заученными пошлыми присказками вроде «Два удара — восемь дырок». Это она про вилку говорила. Или «Вот, дали ему год! А он отсидел двенадцать месяцев и вышел!». И смеялась своим резким, гогочущим смехом, искренне считая это остроумным, не понимая, что этим уже набила всем оскомину.

С её появлением Полина тут же старалась исчезнуть. Ей казалось, что Валентина способна одним своим голосом разрушить то хрупкое, тёплое послевкусие их разговоров.

Виктор иногда уезжал в командировки, и тогда Валентина без стеснения обращалась к Полине: посидеть с Игорьком на выходных и она никогда не отказывала. Они весело проводили время: гуляли, играли, а вечерами Полина читала ему книжки. Игорёк мгновенно схватывал текст, запоминал интонации, а потом цитировал фрагменты наизусть — то серьёзно, то с забавной важностью, будто сам их сочинил. «Он явно пошёл в отца», — отмечала она про себя, и эта мысль её грела.

Однажды Полине нужно было срочно подготовить доклад. Не стала ждать возвращения Валентины — дождалась, когда тётя Люба отоспится после ночной смены, и отвела Игорька к ней. Благо жили они в соседнем подъезде того же дома. С докладом управились быстро, и подруга тут же предложила навестить её двоюродную сестру, которая жила за логом. Мол, к той приехали гости из деревни, будет весело, посидим, поболтаем.

В тот вечер, несмотря на поздний час, не стали ждать автобус, а решили срезать путь — пройти через лог. Там были сбитые деревянные ступеньки, кое‑где расшатанные, но знакомые до последней занозы. Когда девочки ступили на них, на противоположной стороне показались две фигуры. Подруги не испугались: судя по силуэтам, по тому, как люди шли, обнявшись, как останавливались, чтобы поцеловаться, — это была влюблённая пара, целиком поглощённая друг другом. Им точно было не до случайных прохожих. И девочки решительно двинулись вперёд.

Когда поравнялись на переходной площадке, Полина мельком взглянула на женщину — и вдруг обмерла. Это была Валентина. Та тоже не ожидала увидеть Полину в такой час и в таком месте. Она торопливо убрала руку с плеча мужчины, но он свою руку с её талии так и не снял — будто даже не заметил, что появились посторонние.

— Ты как здесь? — вначале растерянно спросила Валентина, но быстро взяла себя в руки и спросила строго. — А с кем Игорёшка?

— Он с тётей Любой, — ответила Полина, и голос её прозвучал непривычно холодно, будто слова примерзали к языку. Она не стала больше ничего говорить. Просто пошла дальше, вверх по ступенькам, не оглядываясь. Внутри всё сжалось, как от резкого удара пощёчины, а потом застыло тяжёлым и неподвижным оскорблением.

Полина и раньше не жаловала Валентину, а сейчас она ненавидела её. Обида за Виктора накрыла с головой.

Только когда они выбрались на ровную дорогу, Полина наконец выдохнула и, глядя прямо перед собой, с нескрываемым отвращением сказала подруге:

— Представляешь, эта тварь Виктору изменяет!

Сказала резко, зло, окончательно, словно вынесла приговор, за которым обязательно должно последовать наказание. И в тот момент ей казалось, что иначе и быть не может: если кто-то так легко ломает чужую жизнь, он должен за это ответить.

В тот же вечер Полина всё рассказала матери — торопливо, сбивчиво, глотая ком в горле, и с юношеским максимализмом, в котором было больше боли, чем злости, заявила:

— Если она немедленно не прекратит общаться с этим мужиком, то я всё расскажу Виктору!

Мама слушала молча, не перебивая, только чуть хмурилась, будто пыталась удержать в себе ту самую тяжесть, которую дочь принесла с собой. Потом тихо сказала:

— Не надо ничего рассказывать. Это чужая семья и она тебя не должна касаться. Я сама поговорю.

Полина тогда не поняла — ей казалось, что справедливость должна быть немедленной, как удар, который останавливает зло. Но в мамином голосе была такая твёрдость, что возражать казалось бессмысленным.