Страница 3 из 24
Марина закрыла глаза, и её сознание снова унесло её в те душные павильоны десятилетней давности. Она вспомнила съемки одного из своих последних фильмов, где её заставили имитировать оргазм, пока в неё входили одновременно два фаллоимитатора и кто-то из операторов смеялся за кадром. Тогда она чувствовала себя просто куском мяса, выполняющим техническое задание. Сейчас же, чувствуя, как Тихонов вбивает её в стол, она осознала, что стала такой же. Только теперь зритель был не за экраном монитора, а в нескольких метрах от неё — маленький ребенок, чье представление о мире только формировалось.
Марина чувствовала, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Это было не физическое ощущение, а какое-то ментальное крушение, когда последняя стена, отделявшая её нынешнюю жизнь от той, постыдной, рухнула с оглушительным грохотом. Она смотрела на Колю, и её сердце обливалось кровью: ребёнок видел не просто секс, он видел, как его авторитетный взрослый, его «добрая няня», превращается в податливую, стонущую массу под действием грубой силы. Марина вспомнила, как однажды на съёмках её заставили стоять на коленях перед целой группой мужчин, которые по очереди использовали её тело, обсуждая её внешность так, будто она была неодушевлённым предметом. Тогда она научилась отключать сознание, уходить в глубокий внутренний кокон, где не было ни боли, ни стыда, только холодный расчет времени до конца смены. Но сейчас этот механизм отказался работать.
— Пожалуйста... Евгений... прекратите... — прошептала она, но её голос был заглушен новым, резким толчком.
Тихонов, окончательно потерявший всякий контроль, схватил с соседней полки тяжёлую пластиковую игрушку-сортировщик. Он с каким-то животным остервенением прижал её к её бедру, а затем, не вынимая своего члена, попытался с силой втиснуть острый край игрушки в её влагалище. Марина вскрикнула — на этот раз не фальшиво, а от настоящей, обжигающей боли. Она вспомнила, как в фильме «Белоснежка и три гопника» один из актёров использовал стеклянную колбу, и как она чувствовала, что её плоть готова разорваться, но продолжала улыбаться в камеру, потому что режиссёр требовал «лицо блаженства». Сейчас же блаженства не было. Была только холодная, липкая реальность детского сада «Звёздочка», запах пластика и взгляд испуганного ребёнка.
Коля, не в силах отвести глаз, сделал один неуверенный шаг вперёд. Он протянул руку, словно хотел забрать свою игрушку, которая теперь была инструментом извращённого удовольствия лейтенанта. Тихонов заметил это движение и, вместо того чтобы остановиться, с силой толкнул Марину лицом ещё глубже в стол, так что её лоб с глухим стуком ударился о поверхность.
— Стой на месте, мелкий! — рявкнул Тихонов, не прекращая своего ритма. Его голос, обычно командный и сухой, сейчас вибрировал от животного возбуждения. — Смотри внимательно. Вот так выглядит настоящая работа твоей нянечки. Она профи, Коля! Профи в том, что ей впихивают!
Марина почувствовала, как из глаз брызнули слезы. Боль в лобной части головы смешалась с пульсирующим ощущением распирания внутри. Она вспомнила, как десять лет назад на одной из съемок в ее задний проход вводили огромный, холодный стеклянный цилиндр, пока двое мужчин смеялись над тем, как она пытается сохранить равновесие, стоя на четвереньках. Тогда она привыкла отключать мозг, превращаясь в биомеханизм, выполняющий функцию. Но сейчас, глядя на маленькие, дрожащие пальчики Коли, она не могла «выключиться». Она была здесь, в этой комнате, в этом позоре.
Тихонов, почувствовав, что Марина окончательно сломлена, решил довести сцену до своего идеала. Он вырвал из своего члена пластиковый сортировщик, который всё еще частично находился внутри неё, и с резким, влажным звуком выкинул его на пол, прямо к ногам ребенка. Затем он схватил её за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на него.
— Ну что, Мальвина? Где твой голос? — прошипел он. — Я хочу слышать тот самый стон из «Белоснежки», когда ты принимала в себя бутылку. Давай, выдай мне этот звук!
Марина открыла рот, но вместо звука из её горла вырвался сдавленный, хриплый всхлип. В этот момент она почувствовала, как её сознание снова предательски уплывает в те самые павильоны десятилетней давности. Перед глазами вспыхнули кадры из «Белоснежки»: она помнила, как режиссер кричал ей в ухо, чтобы она стонала громче, когда в её задний проход медленно вводили стеклянную бутылку с узким горлышком. Тогда она научилась превращать физическую боль в вокальный экстаз, создавая иллюзию наслаждения там, где была лишь раздирающая пустота. Она помнила, как её тело дрожало от напряжения, пока она пыталась не выплюнуть пластиковую трубку, которая забивала ей рот, лишая возможности даже просто дышать. Сейчас, под тяжестью Тихонова, она почувствовала, что эта старая, отработанная привычка — имитировать удовольствие, чтобы выжить, — снова берет верх.
— Давай же! — Тихонов с силой вбился в неё, почти сбивая с ног, и его рука сжала её волосы настолько крепко, что Марина почувствовала, как кожа на скальпе натянулась до предела.
Она закричала. Это был не крик о помощи и не стон боли, а тот самый, выверенный годами профессиональный звук — высокий, надрывный, переходящий в притворный оргазм, который когда-то сделал её звездой порноиндустрии. Она выгнула спину, имитируя экстаз, который заставлял Тихонова дышать тяжело и рвано. Он зарычал от восторга, чувствуя, как «Мальвина» окончательно вернулась в этот кабинет. Для него это был триумф — он не просто взял её тело, он заставил её снова стать тем самым товаром с экрана, стёрв всё, чем она была последние десять лет.
Коля стоял неподвижно, его маленькие плечи дрожали. Он видел, как его любимая Марина Сергеевна, которая каждое утро встречала его доброй улыбкой и помогала завязывать шнурки, теперь издавала странные, пугающие звуки, пока какой-то мужчина грубо двигал ею, как куклой. Мальчик посмотрел на разбросанный по полу конструктор, на синюю деталь, которая всё ещё лежала рядом с его ботинком, и в его глазах отразилось глубокое, взрослое непонимание. Он не знал слова «шантаж» или «порнография», но он видел, что происходит что-то по-настоящему страшное, и эта картина навсегда выжглась в его детской памяти.