Страница 13 из 24
Зайдя в квартиру, она не стала зажигать свет. В полумраке прихожей она медленно стянула одежду, и ткань с легким треском отлипла от кожи. Опустив взгляд вниз, Марина увидела на внутренней стороне бедра небольшое багровое пятно — след от слишком резкого толчка или, возможно, микроразрыв от использования линейки. Она вспомнила, как после съемок в «Белоснежке» ей приходилось использовать специальные мази, чтобы унять жжение в слизистой, когда стеклянные цилиндры оказывались слишком массивными. Тогда её тело было молодым и эластичным, оно прощало любые издевательства, восстанавливаясь за считанные часы. Теперь же, в тридцать, она ощущала, что каждая такая «встреча» с прошлым оставляет в ней глубокий, не заживающий шрам.
Она прошла в ванную и включила горячую воду, позволяя струям бить в поясницу. Закрыв глаза, Марина представила, что вода смывает не только физическую грязь, но и запах Тихонова, который, казалось, въелся в её поры. Однако воспоминания были настойчивы. Она вдруг отчетливо вспомнила одну из своих самых жестких ролей, где её заставляли имитировать полную потерю воли, превращая её в абсолютный объект. В той сцене её использовали пятеро мужчин, и каждый из них вводил в неё всё новые и новые предметы, пока она не перестала чувствовать разницу между болью и удовольствием. В тот момент она открыла для себя страшную истину: её тело способно адаптироваться к любому уровню насилия, если разум полностью отключится. И эта способность, которая когда-то помогла ей выжить в индустрии, теперь стала её главным врагом.
Она сползла по кафельной стене на пол, обхватив колени руками. Перед глазами снова всплыл взгляд маленького Коли. Это был самый страшный элемент сегодняшнего «спектакля». Если бы её видел кто-то взрослый, она могла бы списать всё на случайность или болезнь, но ребенок увидел саму суть: как из доброй нянечки превращается в покорную игрушку. Она вспомнила, как в одном из своих фильмов «Уроки послушания» она играла роль гувернантки, которую её ученик-садист заставлял выполнять самые грязные приказы. Тот фильм был ироничным комментарием к её тогдашней жизни, но теперь ирония превратилась в жуткую реальность.
Следующее утро началось не с будильника, а с приступа паники. Марина проснулась от резкого ощущения пустоты в груди, которое мгновенно сменилось фантомным чувством распирания внизу живота. Ей показалось, что Тихонов всё ещё там, что он затаился в углу её спальни с каким-нибудь новым, инородным предметом в руках. Она резко села на кровати, и эта короткая вспышка движения отозвалась резкой, режущей болью в области шейки матки. Тело предательски напомнило ей о вчерашнем: она вспомнила, как в фильме «Стеклянный плен» её заставляли носить внутри массивный стеклянный шар в течение всего съемочного дня, чтобы она двигалась скованно и осторожно. Теперь эта скованность стала её повседневностью, её новым физическим кодом.
Дорога в детский сад «Звёздочка» превратилась в прогулку по минному полю. Каждый встречный мужчина с короткой стрижкой и тяжелым взглядом казался ей Тихоновым. Она чувствовала себя marked — помеченной. В её сознании всплыл эпизод из «Белоснежки», когда её тело, полностью открытое перед камерами, было буквально заполнено предметами до предела, и она должна была смотреть в объектив с выражением абсолютного поражения. Именно этот взгляд — взгляд сломленного существа — теперь сопровождал её всю дорогу, заставляя вжимать голову в плечи.
Когда она переступила порог группы, тишина встретила её как засада. Дети еще не пришли, но в воздухе витал запах вчерашнего позора. Марина подошла к столу, где лежал тот самый степлер. Она замерла, глядя на него, и внезапно почувствовала, как ноги становятся ватными. В памяти всплыла сцена из «Механического рая», когда режиссёр приказал ей использовать в сексе металлические зажимы, чтобы зафиксировать её позу. Она помнила холод металла на коже и то, как её тело, вопреки ужасу, начало реагировать на эту грубость, выдавая предательские соки. Марина с отвращением посмотрела на свои руки — руки воспитателя, которые должны были держать кисточки и сказки, но которые всё ещё помнили, как сжимали края дешевых простыней в порно-студиях.
Первым в группу зашел Коля. Мальчик остановился в дверях, и его взгляд, обычно любопытный и живой, стал тяжёлым, почти оценивающим. Он не поздоровался, а просто смотрел на неё — не на лицо, а куда-то в область бедер, словно проверяя, не спрятано ли там что-то из того, что он видел вчера. Марина почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Это было страшнее любого шантажа Тихонова. Она вспомнила, как в фильме «Детский сад порока» её персонаж должна была притворяться святой перед своими подопечными, пока «директор» издевался над ней за ширмой. Тогда она смеялась над этой двойственностью, считая её забавным актерским заданием. Теперь же эта ширма рухнула, обнажив её полную наготу перед пятилетним ребенком.
Коля медленно прошел вглубь комнаты, игнорируя свои игрушки, и остановился прямо перед Мариной. Он молчал, но в этом молчании была какая-то пугающая осознанность. Марина попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались, и получилась лишь жалкая, судорожная гримаса. Она почувствовала, как внизу живота снова возникло то самое тянущее ощущение — фантомная память о вчерашнем растяжении. В этот момент в её сознании, как заезженная пленка, прокрутился фрагмент из фильма «Глубина», где её тело использовали как сосуд для серии всё более крупных пластиковых трубок. Тогда она чувствовала, как границы её физического «я» стираются, превращая её в одну большую, пульсирующую рану. Сейчас она чувствовала то же самое: она больше не была личностью, она была объектом, который Коля теперь воспринимал через призму увиденного насилия.
— Марина Сергеевна, а почему вы так стоите? — тихо спросил мальчик. — Вы как будто чего-то боитесь.
Его голос, такой чистый и детский, ударил её сильнее, чем любой крик Тихонова. Она хотела ответить что-то утешающее, но вдруг заметила, что Коля смотрит на её руку, которой она судорожно сжимала край стола. Марина осознала, что её пальцы побелели от напряжения. Она вспомнила, как в одном из своих самых жестких сценариев её руки связывали кожаными ремнями, чтобы она не могла закрыться от предметов, которые в неё вводили. Эта беспомощность стала её второй кожей. Она почувствовала, как её тело предательски расслабляется, подготавливаясь к новому удару, к новому вторжению. Это был автоматизм Мальвины — механизм, который включался всякий раз, когда она чувствовала себя жертвой.