Страница 8 из 19
Глава 4
Магдайлер
После моих слов о фиаско я ощутил горячий, едкий привкус ярости Виталины, поднимавшийся из самых глубин ее существа.
— Новая? Хорошо, — прозвучал ее мысленный голос, обрывистый и жесткий, словно натянутая струна. — Хочешь иначе? Мы будем действовать иначе. Сегодня я все скажу. Всем.
Предчувствие беды, холодное и тяжелое, легло на меня. Я видел, куда ведет эта дорога, вымощенная слепым гневом, но не стал спорить. Опыт — единственный учитель, чьи уроки не оспариваются.
Утро началось не с привычной суеты, а со звенящего, сосредоточенного спокойствия. Руки Виталины одевались резче, движения стали угловатыми. Завтрак был пропущен — кипящая внутри злость не оставляла места голоду.
В офисе Алексей, как заведенный механизм, направился к нам с той же папкой и той же слащавой улыбкой. Он еще не успел раскрыть рот, как Виталина мысленно вскричала:
— Сейчас мы ему скажем! Повторяй за мной…
— Алексей, — сказал я ее голосом, и он прозвучал неожиданно низко и холодно. Мужчина замер, улыбка застыла на его лице. — Ваши «исправления» являются плагиатом. Чистейшей воды. Если вы попытаетесь представить их начальству, я предоставлю все черновики и исходные данные, доказывающие мой приоритет. На этом наш разговор окончен.
Я развернулся и ушел к своему столу, оставив его стоять с глупым выражением лица и раскрытым ртом. По спине бежали мурашки адреналина. Виталина ликовала, ее гнев на миг уступил место опьяняющему чувству торжества.
— Такие как он, понимают только силу! — горестно выдохнула она.
— Они понимают многое, — парировал я, чувствуя, как на нас смотрят испуганные и осуждающие взгляды коллег. — Но сейчас они видят лишь угрозу.
Затем зазвонил телефон. Мать. Виталина мысленно глубоко вдохнула, готовясь к бою.
— Не вешай трубку. Скажем ей все.
Я поднес аппарат к уху. Поток критики полился привычным руслом. Но на этот раз я не молчал. Высказал ей все, что хотела бы высказать Виталина.
— Хватит, — перебил я, и в голосе Виталины зазвучали непривычные стальные нотки. — Мама, я взрослый человек. Я сама решаю, как воспитывать моего сына и как жить свою жизнь. Твои унижения я больше выслушивать не намерена. Не звони мне, пока не научишься разговаривать уважительно.
На той стороне повисла ошеломленная тишина, а затем раздались рыдания, переходящие в истерику.
— Вот, значит, как?! Я тебе больше не мать? Хорошо же! Не звони мне никогда!
Щелчок отбоя прозвучал оглушительно. Триумф Виталины мгновенно сменился леденящим ужасом и щемящей виной. Она только что сожгла последний мост, ведущий к хоть какому-то подобию семьи.
Вечерняя встреча у машины дяди Миши была напряженной. Артем вылез, но на этот раз не улыбался. Он нес в руках кораблик, но вид его был виноватый и какой-то испуганный.
— Спроси, что случилось, — прошептала Виталина, ее ярость окончательно развеялась, уступив место тревоге.
— Что-то случилось, сынок? — спросил я.
— Ничего, — пробормотал он, глядя в асфальт.
— Но я же вижу, что что-то случилось, — настаивал я.
Артем недовольно посмотрел на меня и протянул тетрадку, спрятанную за спину.
— Я тройку получил, — его губы задрожали.
Я почувствовал недовольство и горечь Виталины. Открыл тетрадь, из нее выпал листок. Я поднял его. Это была записка, накарябанная детской рукой неумелым почерком: «Дядя Миша, ты будешь моим папой?»
— Что это? — нахмурился я, показывая ему записку.
Артем вздрогнул, побледнел и побежал в дом. Мы с Виталиной озабоченно посмотрели ему вслед.
Дядя Миша молча наблюдал, его обычно спокойное лицо было омрачено. Он видел отголоски бури, бушующей в нашем доме, и в его взгляде читалось горькое сожаление.
Дома нас ждал Сергей. Он стоял в гостиной, и его осанка, его холодный, вымерший взгляд говорили о готовившемся ударе. Но на сей раз Виталина не стала ждать. Ее гнев, копившийся годами, прорвал плотину.
— Довольно! — просил ее внутренний крик, и я стал рупором ее отчаяния. — Скажи ему! Скажи все!
— Смотри! Смотри, до чего все дошло! — я, повинуясь эмоциям Виталины, всучил ему записку. — Твой сын хочет видеть отцом своего водителя, а не тебя!
Лицо Сергея перекосилось, он прочитал и отбросил записку.
— Значит, его надо уволить.
— Уволить? Его? А себя из роли отца ты не хочешь уволить? Я так устала, Сергей! — слова неслись сами, подхваченные бурным потоком ее чувств. — Устала от твоего безразличия! От того, что ты смотришь на меня и на сына, словно мы обуза! Ты думаешь, я не вижу, как ты отдаляешься? Как для тебя важнее работа, чем собственный ребенок, который тебя ждет? Ты повторяешь путь наших отцов, и я не позволю тебе сломать Артема, как сломали нас!
Она кричала через меня, плакала и обвиняла, выплескивая наружу всю боль, которую копила так долго. Сергей выслушивал все это, и поначалу на его лице мелькало раздражение, но по мере того как поток обвинений нарастал, оно сменилось ледяной, отстраненной маской. Когда я, наконец, замолчал, в комнате повисла звенящая тишина.
Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни капли прежнего раздражения — лишь холодная, расчетливая решимость.
— Вот именно, — произнес он тихо, и его голос прозвучал как приговор. — Эта истерика лишь подтверждает мои опасения. Ты нестабильна, Вита. Атмосфера, которую ты создаешь, с твоими срывами и эмоциональными бурями, губительна для ребенка. Я не могу допустить, чтобы Артем рос в такой обстановке. Я заберу ребенка под свою полную опеку. У меня есть все основания, и, поверь, я доведу это до конца.
Его слова обрушились на нас с сокрушительной тяжестью. Мы пытались сражаться, а он просто изменил правила игры, превратив ее отчаяние в оружие против нее самой. Из комнаты Артема донеслись приглушенные всхлипы. Он слышал все.
Я лег в постель, ощущая полную опустошенность. Тело не болело, но душа была выжжена дотла. Ярость Виталины иссякла, оставив после себя лишь горький пепел стыда и страха. Ее попытка быть услышанной обернулась катастрофой.
— Что мы наделали? — ее мысленный шепот был полон бездонного отчаяния.
— Ты дала ему козырь, — ответил я, не в силах найти утешения. — В битве за ребенка его хладнокровие оказалось сильнее твоего огня.
И я уже не надеялся проснуться утром у себя. Потому что нам обоим было понятно. Гнев не стал решением. Он стал катастрофой. А, значит, нам предстоит прожить вместе еще один день.