Страница 5 из 19
Артем неосознанно придвинулся к нему ближе, ищу защиту не от чего-то конкретного, а от общей гнетущей атмосферы своего дома.
— Он ему как второй отец, — с горькой ноткой в мысленном голосе констатировала Виталина. — Настоящий... в отличие от...
Ее мысль оборвалась, но я понял. Я видел, как мальчик тянется к этому молчаливому мужчине, как он расцветает от его простого внимания. И видел ту пропасть, что лежала между ним и его собственным отцом.
— Пойдем домой, сынок, — сказал я, кладя руку на плечо Артема. — Папа уже ждет.
Улыбка на лице мальчика померкла, сменившись настороженностью. Он кивнул и молча поплелся к дому. Взгляд дяди Миши, встретившийся с моим, был красноречивее любых слов. В нем читалась та же грусть и понимание, что и у Виталины.
Вечером дома нас ждал Сергей. Его холодность сейчас была заряжена тихим, но ядовитым раздражением. Пока Артем неуклюже показывал ему свой бумажный кораблик, Сергей лишь мельком взглянул на него и кивнул.
— Поставь на полку, не разбрасывай тут, — равнодушно бросил он, возвращаясь к экрану телефона.
Я видел, как сгорбились плечики мальчика, и почувствовал, как сжалось от боли сердце Виталины внутри меня.
— Он разговаривает с ним, как с помехой, — мысленно прошептала она, и в ее голосе не было уже злости, лишь бесконечная усталость и горечь.
— Да, — согласился я, наблюдая, как Артем несет свой кораблик в комнату, стараясь идти как можно тише. — Он разговаривает так со всеми, кто слабее его. И ты позволяешь ему определять твою самоценность и самоценность вашего сына.
На этот раз она не стала спорить. Я лишь ощутил глухую, тягучую волну ее отчаяния, в которой тонули все остальные чувства.
Когда Артем ушел, мы остались с мужем Виталины вдвоем. Он говорил о бытовых мелочах, о счетах, о графике Артема, и каждое его слово было отточенным упреком.
Я молча стоял на кухне, готовя ужин, и слушал его, следуя указаниям Виталины:
— Не смотри на него, иначе он разозлится. Просто кивай. Сейчас он успокоится.
— Он разговаривает с тобой, как с непослушным подчиненным, — не удержался я от комментария, наблюдая, как его фигура в дверном проеме излучает презрительное превосходство.
— А у тебя есть рецепт, как его переделать? — ядовито спросила она.
— Нет. Но у меня есть рецепт, как не позволять другому человеку определять твою ценность.
Она не ответила, но я почувствовал, как ее внутреннее смятение затихло, сменившись тяжелой, тягучей думой.
Когда я наконец лег в кровать, тело гудело от усталости. Это был не физический труд, а постоянное, изматывающее напряжение, в котором существовала Виталина. Ее жизнь была похожа на клетку, где дверцу клетки она держала в руках сама, боясь разжать пальцы.
Я чувствовал, как связь с этим миром начала ослабевать. Двадцать четыре часа подходили к концу. Я собрался с мыслями, чтобы попрощаться, оставить ей какой-то совет, как и договорились.
Но ничего не произошло.
Я не ощутил привычного толчка, не увидел светящегося тоннеля, ведущего домой. Вместо этого зазвонил будильник. Тот самый, оглушительный и раздражающий.
Я открыл глаза и увидел все ту же спальню. Услышал все тот же утренний шум города за окном.
И тут же из глубины сознания, пробиваясь сквозь нарастающую во мне тревогу, донесся испуганный, растерянный голос Виталины:
— Что… почему ты все еще здесь?
Тишина в моем разуме была красноречивее любых слов. Ошибка была не просто в выборе сосуда. Ошибка была в самом дне. И теперь мы оба оказались в ловушке.