Страница 17 из 19
Глава 9
Магдайлер
Возвращение было похоже не на пробуждение, а на угасание. Одно мгновение я чувствовал тепло Виталиного тела, слабый запах ее шампуня в воздухе, слышал ровное дыхание Артема за стеной. Следующее — все это исчезло, испарилось, оставив после себя безмолвный вакуум.
Я стоял в центре своей библиотеки, среди бесчисленных фолиантов, хранящих память тысячелетий, и впервые за всю свою долгую жизнь это место показалось мне не храмом знания, а великолепной гробницей.
Тишина.
Она была первой, что обрушилась на меня. Не благотворная, умиротворяющая тишина созерцания, а гнетущая, абсолютная, лишенная даже эха. Ни скрипа половиц, ни гула машин за окном, ни смеха ребенка. Лишь мертвый, неподвижный воздух между мирами, не несущий ни запаха, ни звука.
Я поднес руку к лицу. Моя рука. Знакомая, бледная, почти прозрачная в холодном свете звезд, что вечно сияли за высокими арочными окнами.
Я был свободен. Ошибка исправлена, связь разорвана, угроза развоплощения отступила. Я должен был ликовать. Чувствовать облегчение. Возвращаться к своему вечному, незыблемому существованию.
Но вместо ликования меня охватила тоска, острая и физическая, как нож под ребро. Мое существо, привыкшее к мимолетным всплескам чужих эмоций, теперь изнывало от их отсутствия.
Я вспомнил вкус того самого горьковатого чая, что пил в ее кухне. Вспомнил, как обжигал язык. Вспомнил тяжесть спавшего на моих коленях Артема, его доверчивую теплоту, запах детских волос. Вспомнил триумф от того, как решимость Виталины, отливаясь в сталь, наполняла и меня, даруя силу, которой я не знал никогда.
Я подошел к одному из окон. За ним клубились туманности, рождались и угасали звезды, текли реки из чистого света. Величественная, бесконечная картина мироздания. И она была совершенно безжизненной. Холодной. Пустой.
Раньше мне хватало этих мимолетных набегов в мир смертных. Глоток кофе, укол обиды, мимолетная радость — и я мог существовать дальше, как батарейка, подзаряженная чужими чувствами.
Теперь этот механизм был сломан. Я видел за этими ощущениями нечто большее. Видел целую жизнь. Видел, как из хаоса боли и страха рождается порядок и сила. Как ломаются старые связи и выстраиваются новые, честные и прочные. Я был не просто наблюдателем. Я был соучастником.
Мне больше не нужны были сосуды. Мне была нужна жизнь. Одна-единственная. Настоящая.
Эта мысль, еретическая и безумная, родилась не в голове, а в самой глубине того, что я когда-то называл своей душой.
Прожить одну жизнь. Со всеми ее горестями и радостями, с ее конечностью, с ее хрупкостью. Почувствовать все самому, а не через призму чужого отчаяния.
Я отвернулся от окна и направился в самую древнюю часть библиотеки, туда, где пыль лежала нетронутым саваном на манускриптах, написанных на языках, забытых еще до зарождения человеческой цивилизации. Я искал ответ. Существовал ли вообще путь для такого, как я? Можно ли было добровольно сложить с себя бремя бессмертия, чтобы обрести бремя плоти и крови?
Часы, дни, недели — здесь, в междумирье, время было условностью — я проводил за изучением фолиантов. Я читал о духах стихий, что ради любви к смертным принимали человеческий облик. О древних колдунах, что искали способы переродиться. О таинственных ритуалах, требующих невероятной цены.
И я нашел его. Не четкий рецепт, а упоминание, намек, тень возможности. Древний, запретный обряд, известный как «Одолжение Жизни». Он позволял сущности моего рода воплотиться в смертное тело, но лишь при одном условии: кто-то в мире живых должен был добровольно, от всей души, пожелать тебе этого воплощения. Не как гостю, не как временному спутнику, а как части своей собственной жизни. Это была не магия подчинения, а магия взаимности. Магия сердца, а не воли.
Я откинулся на спинку кресла, и в тишине библиотеки прозвучал мой собственный, невеселый смех. Ирония судьбы была изощренной. Чтобы обрести собственную жизнь, мне требовалось чье-то искреннее желание меня видеть. Чье-то… приглашение.
И перед моим внутренним взором снова возникла она. Виталина. Ее лицо, озаренное последним, решительным прорывом. Ее голос, дрожащий от усилия, но полный несломленной воли. Я покинул ее мир, но ее мир не покинул меня. Он жил во мне, как живая рана и как единственное лекарство от нее.
Я встал и снова подошел к окну. Туманности по-прежнему клубились в вечном танце. Но теперь я смотрел не на них, а сквозь них. Я представлял себе землю. Октябрь. Желтые листья, шуршащие под ногами. Холодный ветер, несущий запах дыма и спелых яблок. Ее дом. Ее жизнь.
Она была моим единственным шансом. Моим единственным сосудом, в который я мечтал войти не как вор, а как желанный гость. Как тот, с кем хотят делить хлеб и кров.
Но как послать ей весть? Как попросить, не имея голоса? Как рассказать, не имея слов?
Я закрыл глаза и попытался сделать то, что раньше никогда не делал сознательно. Я отбросил все свои знания, всю свою магию, всю свою многовековую мудрость. Я стал просто… существом, тоскующим по дому, которого у него никогда не было. И послал в никуда, в бесконечность между мирами, одну-единственную, простую мысль, крик души, лишенный формы, но полный желания:
Позови меня.
И я ждал. В безмолвии своей величественной тюрьмы. Я ждал ответа, который, возможно, никогда не прозвучит.