Страница 7 из 22
Он не отвечает сразу. Вместо этого он изучает меня с этим тревожным вниманием, словно читает что-то, написанное на моей коже.
— Я считаю, что контроль — это ответственность, а не право, — наконец говорит он. — Я считаю, что боль и удовольствие — это две стороны одной медали. И я считаю, что истинная капитуляция — это самый сокровенный дар, который один человек может преподнести другому.
У меня пересыхает во рту.
— И что бы ты сделал? Если бы мы... сделали следующий шаг?
Его глаза темнеют, и когда он говорит, его голос опускается до такого регистра, что вибрирует во мне.
— Во-первых, я бы изучил твоё тело. Каждый дюйм. Что заставляет тебя вздрагивать, что заставляет тебя таять. — Он не двигается, но я ощущаю тяжесть его слов как физическое прикосновение. — Я бы нашёл те места между удовольствием и болью, где ты живешь наиболее честно.
Тепло расцветает низко в моём животе. Я слегка ёрзаю на диване.
— Я бы научил тебя умолять, — продолжает он, его голос теперь тише, предназначенный только для меня. — Не просто словами, но и телом. Я бы заставил тебя заслужить каждое прикосновение, каждую похвалу.
Я тяжело сглатываю.
— А другие вещи? То, о чём я писала?
Кольт наклоняется ближе, и когда он говорит, его голос едва слышен.
— Я бы назвал тебя именно тем, что ты есть — моей хорошенькой игрушкой. Чем-то, чем я владею, чем-то, что я использую. — Его глаза не отрываются от моих. — Я бы говорил тебе, как отчаянно ты выглядишь, умоляя о вещах, которые заставили бы других женщин ударить меня по лицу. Насколько ты грязная, раз хочешь, чтобы моя рука сжимала твою шею, пока я говорю тебе, какая ты нуждающаяся маленькая шлюха.
У меня перехватывает дыхание. Никто никогда не говорил со мной так — даже в постели, не говоря уже о публичном месте. Эти слова должны бы меня оскорбить. Вместо этого они проникают под кожу, как наркотик.
— Я бы заставил тебя признать это, — продолжает он, неумолимо. — Заставил бы произнести слова вслух — что ты хочешь, чтобы тебя унижали, использовали, чтобы ты принадлежала мне. Что ты жаждешь, чтобы тебя называли словами, которые заставили бы тебя плакать в любом другом контексте.
Я сжимаю бёдра, внезапно осознавая, как я возбуждена. Моё лицо пылает.
— А потом? — спрашиваю я дрожащим шёпотом. — Когда всё закончится?
В его выражении что-то смягчается, хотя интенсивность остаётся.
— Тогда я бы обнял тебя. Сказал бы, как идеально ты себя вела. Как прекрасна твоя капитуляция, — его голос становится нежнее. — Я бы убедился, что ты знаешь: ничто из того, что мы делали, не изменило моего мнения о тебе — разве что помогло мне видеть тебя яснее.
Я прерывисто выдыхаю.
— Это... много.
— Это так, — соглашается он. — Слишком много?
Я должна сказать «да». Я должна поблагодарить его за уделённое время, выйти за эту дверь, удалить приложение и притвориться, что ничего из этого мне не нужно.
Вместо этого я встречаю его взгляд и шепчу:
— Нет, это идеально.