Страны без солнц

Леаль и Шона переглянулись.

— Я Маспет, — сказала Леаль.

— Хорошо. Ребята сказали, это дурость, потому как линия сегодня такая плохая, мы почти ничего не слышали из-за помех. Но я подумал, все одно попробую. Разошелся с вами у лифта… Есть сообщение для вас от кого-то по имени Гарви.

— Тарви?

— Наверно. На линии было совсем трудно что-то разобрать, но, по-моему, он сказал что-то про «два дня» и еще что-то про книги.

Леаль подождала, но мальчуган просто молча стоял.

— И это все?

— Правда-правда, все, что я смог разобрать. Ну, и что-то похожее на «вы задобрены», но я понятия не имею, что бы это могло значить.

— Хм. — Леаль взглянула на мрачный фасад своего дома, размышляя. — Это может быть важно, — сказала она Шоне. — Может быть, мне стоит…

— Ой, не, не начинай. Как только они заставят тебя сидеть и ждать телефонных гонцов, ты, считай, все равно что померла. Ты сказала, что пойдешь со мной на митинг, и мы пойдем.

Телефонный гонец явно крепился, ожидая разочарования: сообщение мало что говорило.

— Ты хорошо потрудился, — сказала ему Леаль. — Вот. — Она протянула ему вдвое больше монет, чем обычно, и улыбнулась, когда у того засветилось лицо.

— Спасибо, мэм. Диаль Маспет — я запомню это имя. Отныне я ваш гонец. — Он убежал, прежде чем она успела поправить свое имя, а Шона рассмеялась.

На местной остановке блох не было, поэтому они пошли до следующей вдоль по улице. Там тоже было пусто, но плестись дальше не имело смысла. Они ожидали, Леаль размышляла над письмом от Хакнера и загадочным, исковерканным посланием от Тарви. В конце концов на парковку шлепнулась одинокая блоха, и наружу вылез пилот, картинно встав рядом с нею на ветру. Он не потрудился вытащить машину из вихревого потока, поэтому Шоне и Леали пришлось побороться с пронизывающим ветром, добираясь до ее люка.

— Монетное колесо, — крикнула Шона, когда он потянулся вверх, чтобы закрыть фонарь кабины. — Как можно ближе к…

— …Гранд-Парку, — сказал он, когда фонарь опустился, отсекая ветер. — Знаю, знаю. Всем туда нужно.

И да, оказалось, что Гранд-Парк переполнен. Парк представлял собой самое большое скопление деревьев и кустарников в Сьере — массив, занимавший все Монетное колесо в ширину и четверть — по его окружности. Фонарных столбов здесь было не меньше, чем деревьев, что делало его самым ярко освещенным местом в городе. В центре находилась широкая площадь и эстрада, где обычно проводились публичные спектакли и музыкальные представления. На ней сгрудились политики, прямо над морем горожан, которые требовали действий и информации.

Из-за задержки с машиной Леаль и Шона опоздали, но это не имело значения: люди на сцене, судя по всему, непрерывно выступали уже пятнадцать минут и пока что не сказали абсолютно ничего. К тому времени, когда на трибуну наконец вышел премьер-министр, толпа роптала, а вино давно выветрилось из Леали и Шоны. Он поднял руку, призывая к тишине, но толпа уже потеряла терпение, и ему пришлось кричать в мегафон, чтобы его услышали.

И даже так Леаль разбирала только каждое второе слово.

«…знаю, что вы встревожены» — выхватила она, а затем: «…ситуация требует спокойствия, а не паники», — что только заставило толпу зароптать громче. Затем он выкрикнул: «…сегодня мы обращаемся за особой помощью — к союзнику, которым не может похвастать ни одна другая страна». Наконец, толпа замолчала, и люди повернулись, чтобы послушать.

— Нам выпала большая честь, — продолжал премьер-министр. — Недавно в Абисс прибыл уважаемый гость. Он уже бывал здесь раньше, и вам всем известны его имя и репутация. Сегодня он согласился помочь нам отыскать врага, который копошится на задворках нашей великой нации.

— О нет, — сказала Леаль.

— Мы столкнулись с недругом, который хитер и неуловим, — продолжал премьер-министр. — С тем, кто всегда в движении, кто знаком с самыми отдаленными, самыми враждебными пустошами. Они порхают, как летучие мыши, от свалок к грибковым облакам. На протяжении многих поколений они крали плоды нашего тяжелого труда. Мы не знали, что все это время зимние призраки строили свой флот в черных пустотах на задворках, где они чувствуют себя как дома.

Сейчас они нападают на нас, потому что, хотя вечная ночь зимы — наш друг, она в то же время и наша слабость. Мы в Абиссе — существа и света, и тьмы, мы дома и там, и там; но они — дети одной лишь тьмы. Они хотят окончательного триумфа этой тьмы; они хотят построить будущее, в котором ни одна искра ласкового света никогда не оскорбит их лишенных век глаз.

Но они нанесли удар слишком рано. Они не были по-настоящему готовы, иначе одолели бы нас за один кровавый день. Их тактика «бей и беги» — это несомненно тактика отчаяния, потому что их шпионы в городе рассказали им о нашем посетителе и о том, что он строит. Они нападают сейчас, не дожидаясь готовности, потому что боятся. Боятся того, кого мы можем напустить на них.

— Надо отдать ему должное, — пробормотала Леаль, обращаясь к Шоне. — У него действительно талант подгонять правду под нужды момента. — Она подумала о бедных невинных призраках, стоявших тогда под фотовспышками, и в ней вскипела ненависть к людям на далекой сцене.

— Они боятся, и небезосновательно. Теперь, зная, что они задумали, мы собираемся положить этому конец. Они рассчитывали, что мы не сможем последовать за ними в абсолютную тьму, которая служит им домом. И это правда, мы не такие же создания дальних окраин, как они. Но их наихудшие страхи вот-вот осуществятся. Нам нет нужды бояться их тьмы, ибо мы можем стереть ее в одно мгновение, как только захотим. Против их непроглядного мрака мы можем принести туда свет!

И вот он, Хайден Гриффин, всходит на трибуну, чтобы встать рядом с премьер-министром. Толпа стихийно разразилась национальным гимном, и ярость Леали сменилась тошнотой. Единственное, что удержало ее от ухода, — выражение лица Хайдена. Она немного узнала Гриффина, и его отвращение было для нее очевидным. Другим выражение его лица могло показаться нейтральным, даже безмятежным. Она была уверена, что именно так подпишут многочисленные фотографии, что делались в эту минуту.

Он поднес мегафон к губам и сказал:

— Я всего лишь человек.

Толпа пришла в неистовство, а он на несколько секунд повесил голову, в явном смешении чувств. Затем снова поднял металлический конус.