Страница 49 из 74
Он ещё раз виновато посмотрел на меня — теперь уже без тени агрессии, скорее, с уважением — и вышел из землянки, прикрыв за собой дверь.Егор Фомич подошёл ко мне ближе, внимательно осмотрел моё лицо.
— Ну что, боец, терпимо?
— Нормально, — ответил я, сплёвывая кровь в сторону на земляной пол. — Губа опухает, разбитая бровь течёт, скула ноет. По-моему, в самый раз для убедительности?
Вот теперь Егор Фомич не сводил с меня цепкого взгляда, в котором я разглядел «искры» сомнения и недоверия.
— Скажи-ка мне, «Мастер огня»… — тихо, почти ласково начал он, и от этого ласкового тона у меня по спине пробежал холодок. — Или лучше тебя теперь называть «Мастером кулака»? — Подозрения в голосе комиссара проявились куда ощутимее. — Откуда у простого артиллериста такие познания в рукопашном бою? Филипчук у нас малый не промах, а ты его уложил так, словно всю жизнь только этим и занимался. Я такое только на тренировках специальных агентов НКВД видел.
— Действительно, Николай, — подключился комбат, — даже я не знал, что ты так умеешь.
Я почувствовал, как внутри всё похолодело — вот это прокол. Рефлексы, выработанные десятилетиями тренировок в моем прошлом, идеально наложились на физику Коли, но вот подобного опыта у самого парня быть не могло в принципе.
Я лихорадочно начал перебирать в уме варианты очередной «легенды», ныряя в архивы Колиной памяти, которые начали стремительно мелькать у меня в голове. Мне нужно было срочно придумать что-то, что не противоречило бы «анкетным данным» моего реципиента.
И история, снабженная дополнениями уже из моей памяти, начала постепенно оформляться в моём сознании в стройную картину. Детство и юность Коля провел в Орле. У его отца — Владимира Кузьмича — обычного рабочего вагоноремонтного завода, был друг — бывший военный, служивший долгое время на Дальнем Востоке.
И этот человек — дядя Степа, как якобы я его называл в тридцатых, лично знал Василия Ощепкова и занимался у него «приёмами рукопашного боя». В моем времени имя Ощепкова, создателя самбо, было на слуху, а вот уже в конце тридцатых про него предпочитали не говорить вслух, да и сама «японская борьба» в СССР находилась в опале.
Похоже, история сложилась. Я тяжело вздохнул, вытирая кровь с разбитой губы рукавом.
— Товарищ полковой комиссар… — начал я тихо, стараясь, чтобы в голосе зазвучали нужные нотки — стыд, страх и явная горечь. — Это… это действительно не армейская наука. И не бокс…
— Продолжай, товарищ старший сержант, — произнёс Егор Фомич, закуривая очередную папиросу.
Я быстро, четко и коротко озвучил только что придуманную «на коленке» версию про друга семьи — дядю Стёпу, ученика Василия Ощепкова, который и начал учить десятилетнего Колю «хитрым японским приемам». Сначала, как игре, а затем и серьёзнее.
Так продолжалось до тех пор, пока не пришел тридцать седьмой год, и дядя Стёпа исчез из жизни подростка Коли. Но заниматься Коля не бросил — несколько лет занятий не прошли даром — дальше он развивался как боец-рукопашник уже в одиночку. И тайно.
— Понятно… — произнёс батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич и замолчал.
Тема тридцать седьмого года в сорок первом была… скажем так, не самой удобной для обсуждения. Любой намек на «ошибки руководства» мог аукнуться кому угодно. Егор Фомич переглянулся с Фёдором Игнатьевичем.
А я понял, что попал в точку — моя легенда была идеальной. Она не только объясняла мои навыки, но и делала любую проверку абсолютно невозможной на данный момент: «учитель» репрессирован в тридцать седьмом, а город Орел, судя по моему знанию истории, очень скоро окажется в зоне оккупации.
— Понятно, — наконец сухо произнес и Егор Фомич. — Знаешь, Коля, мне сейчас кажется, что нам с тобой очень и очень повезло…
Вошедший в этот момент младший политрук притащил тазик с окровавленным тряпьём. Но рубашка моя уже была и без того заляпана сочившейся из разбитой губы и брови. Рубаху на мне ловко порвали в нескольких местах, и через пять минут я выглядел так, словно меня действительно несколько часов «ломали» отмороженные особисты.
«Батя», покачав головой, произнес:
— Ну и рожа у тебя…
«Шарапов
[1]
», — мысленно добавил я на автомате.
— Теперь главное, чтобы Вебер тоже поверил, — отозвался я уже вслух, прикоснувшись пальцами к распухшей губе.
Егор Фомич встал, подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел.
— Готов, «Мастер огня»? — спросил он, оставшись довольным от увиденного.
— Готов! — У меня не было ни капли сомнений.
— В общем, Коля, — он положил руку мне на плечо, — ты должен стонать, бредить, жаловаться и на чём свет нас всех проклинать. Скажешь, что тебя заставляли подписать признание, что ты немецкий шпион, и всё такое прочее… Ты умный парень, знаешь, как и что сказать. Не забудь сообщить, что красным комиссарам все равно — они расстреляют тебя завтра или послезавтра. Вебер должен понять, что нам плевать на доказательства, что нам нужны «козлы отпущения» и «галочки» для отчетов.
— Я всё понял, товарищ полковой комиссар.
— Если он заговорит, — подключился и Фёдор Игнатьевич, — если предложит бежать или еще что-то — поддерживай игру. Вытягивай как можно больше информации. Куда бежать? Кто встретить? Что нужно будет делать? Ну… удачи, тебе, Николай. Знаю, что могу на тебя положиться. И… прости за разбитое лицо.
— Ничего, товарищ полковой комиссар, — криво улыбнулся я, и из разбитой губы снова потекла кровь. — На войне как на войне.
— Конвой! — заорал батальонный комиссар. — Увести!
Дверь открылась, и двое крепких бойцов, появившихся в блиндаже, взяли меня под руки. Как только меня вывели из штабного блиндажа, я тут же повис у них на руках — для пущей убедительности. Утренний воздух ударил в лицо прохладой и запахом сосны, но мне было не до природы. Адреналин снова начал закипать в крови.
Меня притащили к той самой землянке, где я сидел вчерашним днём. Часовой открыл тяжелую дверь. Внутри было темно, рассвет только-только разгонял утренний полумрак, но я заметил гауптманна Вебера, он же «сапер Еремеев», валяющегося на нарах.
Он поднял голову, когда меня грубо толкнули внутрь, и я тяжело рухнул на земляной пол, издав тихий, хрипящий стон. Дверь захлопнулась, мы остались вдвоем. Я лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю, и ждал. Ждал, когда Вебера проймёт, и он, наконец, начнёт меня расспрашивать.