Страница 28 из 74
Я поискал глазами диверсантов — Вебер с напарником первыми выбрались на берег. Гауптманн невозмутимо выливал воду из сапог и отжимал гимнастёрку. Встретившись со мной взглядом, чертов ублюдок незаметно усмехнулся, дернув уголком рта, а потом презрительно отвернулся.
Конечно, кроме меня этого никто не заметил, да и я вида не подал. Чтобы не наделать глупостей, я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ведь один выстрел из «шмайсера» — и гауптманн Вебер с подельником закончат свою так и не начавшуюся диверсионную деятельность в этих камышах.
Но нет! Нельзя! Да и старшина с бойцами не поймут подобной выходки. Ведь для них он такой же свой — сапёр Еремеев, с которым они несколько дней выходили из окружения, ели из одного котелка, перебирались через реку. А вот со мной они были знакомы всего-то несколько часов, большую часть из которых я проспал.
Так что мне нужно было держаться и «играть» дальше. И пока по их правилам.
Наспех остановив кровь у раненных, мы выдвинулись к темнеющему впереди лесу. Шли молча, только тяжёлое, хриплое дыхание, да хлюпанье воды в сапогах, нарушало тишину предрассветного леса. Старшина шёл впереди, хромая и поминутно оглядываясь — боялся, что фрицы тоже переправятся на эту сторону и будут нас преследовать.
Но он не знал того, что было известно мне — немцы, выполнив задачу, поставленную абверовским гауптманном, не будут нас преследовать. Я шёл рядом с Костюком — тем самым пареньком с уже перебинтованной ранее головой, которому сегодня ранили еще и в руку. Со вторым бойцом — Прудниковым — всё оказалось куда легче: пуля задела его лишь по касательной, не причинив особого вреда.
Паренёк с пробитой рукой держался из последних сил, стиснув зубы и не издавая ни звука, но я видел, как с каждой минутой он становится всё бледнее и бледнее. С пробитого пулей левого рукава мокрой гимнастерки стекала на землю тёмно-бурая кровь, перемешанная с речной водой.
— Держись, браток, — тихо сказал я, поддерживая его под здоровый локоть. — Скоро привал сделаем и тебя как следует перевяжем…
Красноармеец слабо кивнул, но я видел, что его глаза уже начинают закрываться. Он споткнулся, дёрнулся всем телом и рухнул бы на землю, если бы я его не удержал.
— Товарищ старшина! — крикнул я. — Костюку поплохело! Он сознание теряет!
Дорохов обернулся, его лицо в утреннем лесном полумраке казалось ещё более измождённым.
— Берем его на закорки! — распорядился Матвеич.
Здоровяк Савелий мигом подставил спину, и взгромоздил на неё потерявшего сознание пацана, продолжая его страховать. Мы продолжали двигаться дальше. Костюк висел на спине младшего сержанта как тряпичная кукла, а его голова безвольно моталась из стороны в сторону. Наконец старшина скомандовал привал, остановившись на небольшой полянке в густом ельнике, когда солнце уже осветило лес.
— Так, — хрипло произнёс Дорохов, опускаясь на мягкий опад хвои. — Костюка сюда кладите — надо внимательно посмотреть, что с ним!
Я, аккуратно придерживая безвольное тело, помог Савелию уложить его на землю. Молодой боец был без сознания, лицо — белое, как полотно, губы — синеватого цвета. Дыхание было поверхностным, частым.
— Санинструктор есть? — Я обвёл взглядом бойцов старшины.
Дорохов молча мотнул головой.
— Бинты хоть остались? Хоть что-то есть?
Снова мне никто не ответил — бойцы виновато опускали глаза. Похоже, что в отряде уже не осталось ни медикаментов, ни перевязочных пакетов — всё потратили раньше.
— Исподнее есть у кого? Запасное, чистое? — Я присел рядом с Костюком и осторожно осмотрел его левую руку, стараясь определить степень повреждения.
— У меня рубаха еще осталась, — отозвался один из бойцов, залезая в заплечный мешок. Только мокрая… — Виновато развёл он руками.
— Рви на ленты! — распорядился я. — Только аккуратно — в грязи не извозите!
— Кость хоть цела? — спросил старшина, внимательно наблюдая за моими действиями.
— Вроде бы цела, — ответил я, осторожно прощупывая предплечье. — Только жгут надо бы снять, да перебинтовать по-человечьи, иначе он тут точно загнётся…
В лесу уже основательно посветлело — первые лучи солнца пробивались сквозь еловые лапы, и можно было теперь хорошо разглядеть рану. Я выдернул из сапога немецкий штук-нож, который отнял в бане у фрица, и аккуратно, чтобы не причинить лишней боли, разрезал рукав гимнастёрки Костюка.
Рана была на предплечье, чуть ниже локтя — рваная, неправильной формы, размером примерно в два пальца. Края раны неровные, словно пуля, пройдя насквозь, вырвала кусок мяса. Из раны медленно сочилась тёмная кровь, а не била струёй — жгут из солдатского ремня, затянутый на руке Костюка выше раны, со своей задачей справлялся.
— Венозное, — пробормотал я, больше для себя, чем для Дорохова. — Значит нужно давящую повязку.
— Чего? — не расслышал старшина.
— Давящую повязку надо, товарищ старшина, — громче повторил я. — Кровь из вены идёт. Жгут долго держать нельзя — руку можно потерять. Надо плотно прижать.
Я огляделся, лихорадочно соображая, а затем вытащил флягу из своего вещмешка. Отвинтив крышку, я плеснул немного воды на рану — смыть кровь, чтобы рассмотреть внимательней повреждения, а также грязь и песок, что могли попасть туда при переправе. Пацан слабо застонал, но не очнулся.
— Спирта, йода, да хотя бы водки ни у кого нет? — озадачил я Дорохова.
— Да откуда бы им взяться? — качнул головой старшина.
— Дезинфекция нужна… — задумался я. — Есть один способ… Ну уж очень болезненный…
— Но лучше уж боль, чем гангрена, — произнёс Матвеич. — Давай, артиллерия — действуй!
— Сейчас будет больно, — пробормотал я, хотя Костюк и был без сознания. — Прости уж, братишка…
Я свернул чистый кусок нарезанной лоскутами ткани в плотный комок — получилась самодельная «вехоть». В деревнях такие вихотки из грубого льняного или конопляного холста использовали вместо мочалок в бане. Сейчас эта «вехоть» тоже мне послужит.
Я осторожно, но твёрдо ввёл край тампона в рваные края раны и начал вычищать. Остатки одежды, речной ил, мелкие песчинки, сгустки грязной, потемневшей крови — всё это нужно было убрать насколько возможно — рана должна быть чистой. Костюк даже без сознания дёрнулся, его лицо исказилось, а из горла вырвался тихий, жалобный стон.
— Держите его! — бросил я Дорохову и Савелию, стоявшему рядом.