Страница 99 из 182
Мои путы, купленные девятнадцатого на десять миллионов, уже были в плюсе.
Но плюс был такой, что шампанское открывать рано.
Тут надо кое-что объяснить, иначе дальше будет непонятно.
Пут даёт право заработать на падении.
Но у него есть второй двигатель, и он важнее первого.
Страх.
Чем сильнее рынок ожидает будущих колебаний, тем дороже становится страховка.
Не когда рынок упал — а когда он ждёт, что упадёт.
Есть специальный показатель, который это измеряет. Его так и называют — индекс страха.
В пятницу он закрылся около семнадцати.
Семнадцать — это спокойствие. Это нормальный рабочий фон, обычный вторник обычного года.
А теперь представьте, что в понедельник рынок открывается провалом.
Происходят сразу две вещи.
Индекс падает — и путы дорожают, потому что цена ушла в нужную сторону.
И одновременно взлетает страх — и путы дорожают ещё раз, уже по второй причине.
Два двигателя, работающие в одну сторону.
Вот за этим сочетанием я и лежал с капельницей и ждал понедельника.
24 февраля. Понедельник
Всё стало понятно ещё до открытия.
Фьючерсы падали всю ночь. Новости из Италии и Кореи продолжали ухудшаться.
В девять тридцать по Нью-Йорку прозвонил колокол.
В пятницу индекс закрылся на трёх тысячах трёхстах тридцати семи.
В понедельник он открылся на трёх тысячах двухстах пятидесяти семи.
Минус три с половиной процента. Не за день торгов — за одну секунду, на открытии.
Вот теперь рынок испугался.
К закрытию индекс опустился до трёх тысяч двухсот двадцати пяти.
От исторического максимума девятнадцатого февраля — почти пять процентов вниз.
Промышленный индекс потерял больше тысячи пунктов за сессию. Тысяча пунктов — это цифра, которую пишут в заголовках крупным шрифтом.
Но для меня главным был не индекс.
Я смотрел на пять строчек.
Круизы. Круизы. Авиация. Отели. Казино.
Все пять оказались по одну сторону.
Вниз.
Рынок наконец начал считать то, что неделю предпочитал не замечать.
Сколько потеряют авиакомпании, если исчезнут пассажиры.
Сколько пустых кают останется на лайнерах.
Сколько номеров не продаст гостиничная сеть.
Сколько туристов не приедет в Лас-Вегас.
А на соседнем мониторе происходило прямо противоположное.
Маски.
В пятницу — пять семьдесят.
В понедельник открылась на шести шестидесяти пяти, дошла почти до семи сорока и закрылась около семи четырнадцати.
Почти двадцать пять процентов за одну сессию.
Объём вырос примерно втрое.
Картина стала слишком последовательной, чтобы быть совпадением.
Индекс падает.
Авиация падает.
Круизы падают.
Отели падают.
Казино падают.
А компания, которая делает защитные маски, летит вверх.
Я лежал в постели ,рядом дремала Полина и смотрел на два экрана.
На одном рушился мир, который я помнил.
На другом — ровно в тех местах, где я его помнил рушащимся.
Теперь про деньги,.
Сам индекс за пять календарных дней потерял меньше пяти процентов.
Но опцион — не акция.
Вместе с падением рынка взлетела стоимость защиты. Индекс страха ушёл с семнадцати далеко вверх, и путы начали дорожать гораздо быстрее, чем падал сам рынок.
Точную цифру никто вам честно не назовёт без конкретных страйков и сроков. Но для агрессивных путов, купленных на самой вершине, позиция могла уже вырасти раза в два — два с половиной.
Я вложил десять миллионов.
На экране в тот вечер было около двадцати — двадцати пяти.
Бумажная прибыль — миллионов десять-пятнадцать. За три торговых дня, из которых два я провёл в бреду.
И я прекрасно понимал разницу.
Это не деньги.
Пока опционы не проданы, это цифры на экране, и рынок имеет полное право забрать их обратно завтра утром.
Деньги там, где ты продал. Я это говорю уже тридцать лет и повторю ещё столько же.
Знаете, что я почувствовал в тот вечер?
Ничего.
Совсем ничего.
Я лежал, смотрел на самую крупную свою сделку за 5 лет лет и не чувствовал ни радости, ни азарта, ни даже профессионального удовлетворения.
У меня болело всё тело, я третий день не чувствовал вкуса еды, в соседней комнате кашлял мой зять, а женщина, которая три дня меня выхаживала, спала рядом ,а жена с которой я прожил 22 года даже не позвонила и не узнала как я .Алиса, девочки, звонили каждый день, она нет .
Пятнадцать миллионов на экране.
Мне было абсолютно всё равно.
—
Вот это, если кому интересно, и есть главный урок февраля двадцатого года.
Деньги приносят радость только здоровому человеку.
Больному они не приносят вообще ничего. Он на них смотрит и думает о том, когда приедет медсестра.
Я это, между прочим, знал теоретически. Все знают теоретически.
А в ту ночь узнал как следует.
И ещё одна мысль, которая меня в тот вечер догнала и до сих пор не отпустила.
Я всю жизнь считал, что моё преимущество — знание.
Что я единственный человек в мире, который читал последнюю страницу, и что это делает меня неуязвимым.
А лежал я в ту ночь ровно так же, как лежали в те же дни десятки тысяч людей по всему миру. С теми же симптомами, с той же ломотой, с тем же картонным вкусом во рту.
Знание не дало мне ни одного лишнего градуса здоровья.
Оно не защитило ни меня, ни зятя, ни женщину, которая три дня меняла мне компрессы.
Оно принесло пятнадцать миллионов и не смогло принести стакан воды — воду приносила Полина.
Тридцать пять лет я думал, что у меня есть броня.
Оказалось, у меня есть калькулятор.
Хороший калькулятор. Лучший на планете.
Но человек, который в него смотрит, устроен ровно так же, как все остальные восемь миллиардов, и болеет ровно так же, и умирает, кстати, тоже.
За три дня коронавирус перестал быть китайской медицинской новостью.
Он стал европейской новостью.
Потом американской экономической.
А утром двадцать четвёртого февраля окончательно превратился в биржевую.