Страница 97 из 182
Глава 26 Корона 3
Двадцать второе, двадцать третье и двадцать четвёртое февраля слились у меня в одну серую массу.
Я помню эти дни не по числам, а по пакетам.
Утренний, дневной, вечерний. Между ними — темнота.
Время в такой комнате измеряется не часами. Оно измеряется тем, сколько осталось в пакете над головой.
—
Началось с кашля.
Температура к субботе немного отпустила, зато пришёл кашель — сухой, без отдачи, идущий откуда-то из-под рёбер. От него не становится легче. Ты кашляешь не потому, что что-то выходит, а потому, что не кашлять не можешь.
Я поставил себе капельницы. Ничего героического: растворы, поддержка, вода — организм в такие дни теряет жидкость быстрее, чем успевает пить.
Андрею вводил то же самое, только с глюкозой, потому что он перестал есть.
—
Точнее, есть-то он ел.
Просто каждый раз, когда я его заставлял, он жевал и говорил одну и ту же фразу:
— Картон.
Открывал глаза, смотрел в потолок и повторял:
— Ощущение, будто жую картон.
Я его прекрасно понимал. Я к тому времени третий день ел то же самое.
—
А самое интересное вышло с Полиной.
—
Она проболела два дня.
Тридцать семь и четыре. Слабость, лёгкий кашель, ломота в первый вечер — и всё.
На третий день она уже вставала, ходила по номеру и ругалась, что мы неправильно складываем полотенца.
—
Вот что значит двадцать девять лет.
—
И вот тут я хочу остановиться, потому что мы втроём оказались идеальным учебным пособием.
Один и тот же вирус. Одна и та же комната, один воздух, один источник — я.
Три человека.
И три совершенно разные болезни.
—
Меня свалило тяжело: под сорок, бред, разговоры с покойниками, кашель, четыре дня из жизни вон.
Андрея свалило ещё хуже. Он лежал пластом и первые двое суток вообще не вставал, даже до ванной я его водил.
А Полина за это время успела переболеть, встать, съездить в аптеку, дважды спуститься на ресепшен, сходить в магазин на углу и вернуться с продуктами.
—
Причём смотрите, какая интересная деталь.
Андрею тридцать шесть. Мне пятьдесят один. Полине двадцать девять.
По всем законам логики тяжелее всех должно было быть мне.
А хуже всех было ему.
Он моложе меня на пятнадцать лет, спортсмен, не курит, бегает по утрам и выглядит лучше, чем я выглядел в тридцать шесть. И его сложило вдвое сильнее.
—
Объяснения этому нет.
Точнее, объяснения есть — их напишут потом, целые тома, про иммунный ответ, про дозу, про генетику, про то, сколько вируса ты вдохнул за один раз.
Но в феврале двадцатого никто ничего этого не знал. И, честно говоря, до конца не знает до сих пор.
Это, кстати, было единственное во всей истории, чего я не помнил заранее и не мог просчитать.
Кто как перенесёт.
Вот тут моё расписание не работало вообще. Тут все были равны — и я, и мой зять, и восемь миллиардов остальных.
—
И вот здесь начинается то, что я тогда осознал, а весь остальной мир осознает только в апреле.
Полина была ходячей биологической бомбой.
—
Она чувствовала себя почти нормально. Она была уверена, что уже здорова. Она, в конце концов, и была почти здорова.
И при этом она ездила в лифте, стояла у стойки, разговаривала с провизором через прилавок, брала сдачу у кассира в магазине.
Человек с температурой тридцать девять лежит дома. Он не опасен почти никому, кроме тех, кто его лечит.
А человек с тридцатью семью и четырьмя идёт в аптеку.
—
Вот и весь механизм этой заразы, целиком, в одном абзаце.
Её разносят не тяжёлые. Её разносят те, кому «вроде нормально».
И остановить это невозможно, потому что человеку, которому нормально, никакими словами не докажешь, что он опасен.
Я пробовал. У меня получилось, и то потому, что она мне верила.
—
Я лежал, смотрел на неё и думал, что вот так оно и пойдёт по всей планете.
Миллионы людей, которым «вроде нормально», будут ходить на работу, забирать детей из школы и навещать родителей.
И каждый из них будет абсолютно уверен, что просто немного простыл.
—
Быт в те дни был устроен так.
Медсестра приезжала дважды: в семь утра и в семь вечера. Женщина лет пятидесяти, филиппинка, с руками, которые всё делали за половину того времени, за какое это делал я.
Она приходила, работала сорок минут, ничего не спрашивала и уходила.
Один раз, уже в дверях, обернулась и сказала:
— Мистер Пахомов, я за двадцать лет такого не видела.
— Чего?
— Троих сразу. В одной комнате. И все говорят, что это грипп.
Посмотрела на меня и добавила:
— Это не грипп.
И вышла.
—
Вот вам, между прочим, ещё один портрет той недели.
Департамент здравоохранения штата официально сообщал о нуле случаев.
Врач с прекрасным образованием писал «сезонная инфекция».
А медсестра-филиппинка, которая ходит по номерам за почасовую оплату, всё поняла с порога.
Потому что она видит людей, а не отчёты.
—
Занавески мы не открывали. Свет резал глаза всем троим.
Еду заказывали в номер и ставили под дверь — это я всё-таки продавил, хотя Полина считала, что я перегибаю.
Телевизор не включали ни разу за три дня. Ни разу.
Единственное, что работало круглосуточно, — два монитора на столе. Я разворачивал их так, чтобы видеть с кровати.
—
Андрей в понедельник утром впервые сел.
Сам, без меня. Посидел, свесив ноги, минуты три, потом хрипло спросил:
— Игорь. Где рынок?
Я повернул к нему экран.
Он посмотрел, кивнул и лёг обратно.
Это были первые его слова за двое суток. Про рынок.
Мужик.
—
22 февраля. Суббота
Биржа была закрыта.
Корона не отдыхала.
Утром лента выглядела уже совсем не так, как неделю назад.
Южная Корея. За сутки выявлены сотни новых случаев. Общее число подтверждённых — четыреста тридцать три. Основным очагом становится Тэгу.
Италия. Число заражённых растёт стремительно. Подтверждена вторая смерть. Вирус находят уже в нескольких областях.
Иран. Новые случаи и новые смерти. Закрываются школы и университеты, соседние страны начинают ограничивать сообщение.
ВОЗ. Окно возможностей для сдерживания эпидемии сужается.