Страница 94 из 182
Глава 25 Корона 2
21 февраля
08:00. Китай. Число заболевших продолжает расти, но темпы новых заражений снижаются. Заголовки осторожно оптимистичные.
10:30. Южная Корея. Резкий рост. Очаг формируется в Тэгу. За сутки цифры удваиваются.
12:15. Иран. Власти сообщают о новых случаях и о смертях. Становится окончательно ясно: вирус давно вышел за пределы Китая.
14:40. Италия. На севере страны выявляют новых заражённых. Начинает складываться первый крупный европейский очаг.
15:30. Нью-Йорк. Уолл-стрит открывается снижением.
18:00. Золото растёт. Деньги уходят в защитные активы. Технологический сектор и всё, что связано с поездками, под давлением.
22:00. Закрытие. Промышленный индекс минус ноль восемь. Широкий рынок минус один и одна. Технологический минус один и восемь.
Второй день падения подряд.
—
Всё это я узнал потом.
Тот день я помню смутно, сквозь плотный лихорадочный бред.
—
Температура подскочила почти до сорока.
Я уплывал и выныривал. Просыпался от мокрого пота, от того, что кто-то менял компресс, от тупой боли, которая шла по всему телу равномерно, без единого чёткого места.
. При сорока человек перестаёт быть собой. Мысли идут, но идут чужие и по кругу.
Я в ту ночь несколько раз разговаривал с Петром Васильевичем. Подробно, с деталями. Он умер в две тысячи пятом.
В какой-то момент в номере появились врач и медсестра.
Их вызвала Полина. Сам момент звонка выпал у меня из памяти полностью.
Врач долго слушал лёгкие, хмурился, что-то спрашивал у медсестры вполголоса.
Потом сказал, что настоятельно рекомендует госпитализацию. Прямо сейчас.
Я отказался.
Категорически.
Объясню почему, раз уж со стороны это выглядит как упрямство идиота.
Во-первых, класть меня будут в общую палату с диагнозом «тяжёлое респираторное». Тестов нет, отдельных боксов под это никто ещё не разворачивал, и рядом со мной окажутся люди с обычным гриппом, которых я заражу за сутки.
Во-вторых, через три недели эти же приёмные покои станут тем, чем они станут, и мне очень не хотелось оказаться там в тот момент, когда всё начнётся, — не местный, без страховки местного образца и без права выйти.
А в-третьих — и это, пожалуй, главное — мне надо было работать.
—
Жаропонижающее немного сбило температуру, и минут на десять голова прояснилась.
Я этими десятью минутами воспользовался.
Продиктовал врачу, что мне нужно. Внутривенный доступ. Растворы для капельниц. Кислородный баллон с маской. И медсестру — не разово, а дважды в день, утром и вечером, пока не отпустит.
—
Врач удивился.
По-настоящему. Он не ожидал такого списка от пациента
— Вы медик?
—нет.
Он посмотрел на меня внимательно и спорить не стал.
Сказал, что всё это спокойно покупается в аптеке через квартал, что медсестру он пришлёт свою, и что если станет хуже — я позвоню, и он приедет в любое время суток.
Внутривенный катетер ставит отказался и ушёл.
—
Медицина за деньги в этой стране действительно прекрасна.
Я это, между прочим, знал заранее: в той жизни я отучился три года и отработал в больнице, где всё то же самое делалось строго по протоколу и без вариантов.
Разница только в том, что там протокол один, а здесь их два. Один для тех, кто может заплатить за домашний визит. Второй для всех остальных.
Единственное, что я успел сказать Полине перед тем, как окончательно провалиться:
— Докупи ещё на четыре миллиона. Маски. и купи все по списку
Она что-то ответила.
Я уже не услышал.
Когда я открыл глаза, за окном было темно.
Тело ощущалось так, будто его пропустили через мясорубку. Суставы выкручивало, во рту стоял сухой металлический привкус.
Зато голова работала.
Это, кстати, особенность такого состояния: жар уходит, и на два-три часа сознание становится удивительно чистым. Потом возвращается, но эти часы твои.
Я пересилил слабость, приподнялся на локтях и посмотрел на экран.
Ставки начали работать.
Биржа впервые надломилась.
Не рухнула — надломилась. Два дня подряд вниз, и, что важнее цифр, изменился тон сводок. В аналитике впервые открыто написали, что глобальная деловая активность падает из-за эпидемии.
Не «может упасть». Падает.
Человек по имени Мировая Биржа, который ещё в среду страдал манией величия и ставил рекорд за рекордом, на моих глазах начал сползать в депрессию.
Так это всегда и выглядит.
Сначала он не верит. Потом слегка нервничает. Потом делает вид, что ничего не произошло, и отыгрывает половину назад.
А потом до него доходит.
Я кое-как поднялся на ноги и дошёл до гостиной, держась за стену.
Андрей спал на диване.
Дышал прерывисто и тяжело. Лицо осунулось, губы запеклись, на лбу выступил крупный холодный пот.
— Давай всё, что принесла, — тихо сказал я.
Полина устало выдохнула.
— Игорь. Ему надо в больницу.
Да.
Ему действительно надо в больницу.
Вот это я хочу сказать сразу и честно, чтобы потом никто не думал, будто я в ту ночь чего-то не понимал.
Понимал я всё.
Только дальше начиналась арифметика, и она была такая.
Если Андрей попадёт в больницу, его оттуда не выпустят минимум две недели. С такой температурой и такими лёгкими — минимум.
А я хоть убей не помню точных дат, когда именно закроют небо над Америкой и когда закроют Москву. Помню, что в марте. Помню, что за считаные дни. Числа — нет.
Если он застрянет здесь — я не улечу. Это не обсуждается: бросить мужа своей дочери одного, в закрытой стране, больного, я не смогу, и Алиса мне этого не простила бы до конца жизни.
Значит, останусь я.
А если останусь я — останется и Полина. Она сегодня вечером это уже объяснила, громко и на весь номер.
И крышка мышеловки захлопывается.
—
А в это время в Москве.
Алиса на седьмом месяце.
И кто там будет старшим, если нас троих тут запрут?
Серёга — мужик под шестьдесят, который двадцать пять лет всё делает правильно, но которому никто никогда не давал решать.
Катя с девочками.
Или, может, её Владик.
Смешно.
Вот это и называется отсутствие выбора.