Страница 75 из 182
Он махнул рукой — с той особенной снисходительностью, которая бывает у человека, наконец получившего доказательство своей правоты, — и сказал, что старый осёл на старости лет окончательно выжил из ума и не понимает, куда дует ветер.
— Это ты мне уже рассказывал, — перебил я.
Я откинулся на спинку кресла и прищурился на синеватое свечение мониторов.
— Это было десять дней назад. Что сегодня?
— А сегодня, — сказал Андрей, — он прилетел ко мне как наскипидаренный.
Полина перевернула очередную страницу.
Всё сработало из-за одного листа бумаги.
Обычная распечатка, каких на ресепшене за день проходит полсотни. Свежие данные по нашей позиции, одна страница, ничего секретного.
Полина оставила её у себя на стойке. Не подсунула, не передала, не показала — просто оставила лежать, отвернувшись к телефону.
Через две минуты мимо прошёл Джон-младший.
На листе стояли проценты, и проценты были настоящие.
Девять процентов за десять дней.
Для февраля двадцатого года, когда весь рынок стоит на месте и ползёт по десятой доле в день, девять процентов — это неприлично много.
А ниже стояла сумма вклада.
Вот тут и был весь фокус.Там на распечатке был добавлен ноль
— Один ноль, — согласился Андрей. — Вместо десяти миллионов там стояло сто.
Мы приписали одну цифру. Одну.
И девять процентов из девятисот тысяч превратились в девять миллионов.
— И он это не выдержал.
— Он это не выдержал, — кивнул Андрей.
Ещё бы.
Потому что параллельно этот человек уже месяц сидит в короткой позиции по той самой космической истории, которая с января выросла втрое. Он не закрылся ни в январе, ни в феврале, и на сегодняшний день у него там дыра, размер которой знаем мы и не знает его отец.
Человек, который каждый день теряет, видит бумажку, на которой кто-то каждый день зарабатывает.
Дальше можно было ничего не делать.
—
— И что он?
— Подпрыгивал, — сказал Андрей. — Я его таким никогда не видел.
Ходил по кабинету и спрашивал, откуда мы вообще всё это знаем. Прямо так, в лоб, несколько раз подряд, разными словами.
— А ты?
— А я напустил туману.
Тут Андрей сыграл идеально, и я ему это сказал.
Он не стал ничего доказывать. Не стал хвалить меня и не стал приводить цифры — цифры уже были на бумажке, и рост он мог проверить.
Анлрей сказал ровно три вещи.
Что тесть постоянно что-то раскапывает и роет носом землю.
Что тесть — упёртый до невозможности хрен, с которым тяжело работать.
И что результат он даёт всегда.
Порядок здесь важнее содержания.
Если бы он начал с результата, это была бы реклама, и её бы никто не купил.
А он начал с недостатков. Пожаловался. И только потом, между прочим, добавил про результат.
Жалобам верят. Рекламе — нет.
— И добавил, — сказал Андрей, — что ты прямо сейчас разрабатываешь новую крупную схему. И что, судя по твоим раскладам, она не просто сработает, а улетит в космос.
—
— И что он? — спросил я.
Вот тут я поймал себя на том, что затаил дыхание.
— Сначала завел свою шарманку, — сказал Андрей.-
. О том, что мы уже взрослые мужики, и что давно пора вылезать из-под опеки отцов и тестей, и что человек, который в тридцать шесть лет всё ещё слушает старших, никогда ничего сам не построит.
Минут пять он это говорил.
А потом замолчал.
Покрутил в руках бокал.
И сказал — Андрей процитировал дословно:
«Если им в голову иногда приходят умные мысли, почему бы их не использовать?»
—
Я усмехнулся.
Вот и вся его философия, целиком, в одном предложении.
Он даже не заметил, что произнёс её вслух.
— И сам предложил, — сказал Андрей. — Пятьдесят на пятьдесят. По пять миллионов с каждого.
Капкан не просто сработал.
Он заглотил наживку вместе с крючком, поводком и половиной удилища.
Жадность и самоуверенность — самые надёжные вещи на этом свете. Надёжнее любых договоров. Договор человек может нарушить, а жадность — никогда.
— Я, естественно, сказал, что пять миллионов — несерьёзно, — продолжал Андрей.
И добавил, что он сам заходит на десять.
И объяснил почему: потому что верит старому хрычу, хотя тот его и душит.
Вот это была лучшая фраза во всём разговоре.
«Душит, но верю».
Человек, который жалуется на партнёра и при этом ставит вдвое больше, чем тот предлагал, — самое убедительное зрелище на свете.
— Но он хочет провести деньги мимо кассы, — сказал Андрей.
— Разумеется, хочет.
— Личные. Не через фонд.
— Конечно, не через фонд. Через фонд ему пришлось бы объяснять комитету, откуда взялась идея.
Я побарабанил пальцами по столу.
— И вот это, Андрей, лучшее, что он мог для нас сделать.
Потому что деньги мимо кассы — это деньги, о которых не знает отец.
А значит, в мае, когда всё сложится, разбираться придётся не фонду с нами.
Разбираться будет старик со своим сыном.
— Как оформили?
— Так, что он получит только десять процентов, — сказал Андрей. — И я ему сразу объявил, что с тобой это ещё не согласовано.
— Правильно.
Правильно, потому что человек хочет только то, что ему ещё не дали.
Пока согласия нет, он будет ходить и думать про эти деньги каждый день. Он будет считать, прикидывать, представлять.
И к тому моменту, когда мы наконец скажем «хорошо», сумма в его голове вырастет сама. Без нашего участия.
— Гм, — сказал я.
Посмотрел на календарь.
— Ну что тебе сказать. Дальше по плану.
Сегодня четырнадцатое. Пятница.
Пятнадцатое и шестнадцатое — выходные, биржа закрыта.
Семнадцатое — понедельник, но тоже нерабочий, у вас праздник.Президентский день Рынка нет.
Восемнадцатого мы тянем. Молчим, не отвечаем, ссылаемся на меня.
А девятнадцатого — даём заглотить.
Андрей поднял голову.
— Почему именно девятнадцатого?
— Потому что девятнадцатого рынок поставит исторический максимум.
Он посмотрел на меня.
— И потом четыре недели вниз.