Страница 47 из 182
Она крутилась на двух работах. Заглядывала в рот каждому клерку в конторе, потому что от них зависела справка о занятости и возможности оплатить учебу. И каждое утро ждала, что из деканата придёт письмо об отчислении.
Ни одного слова про это я от неё не услышал. Ни разу.
А сейчас на её телефоне висела цепочка официальных уведомлений — от банка и от финансового отдела университета.
Первое: годовой долг за обучение закрыт полностью. До последнего цента.
Второе: следующий учебный год оплачен авансом, в полном объёме.
Третье, уже от деканата: за ней подтверждено рабочее место и продлён специальный график, позволяющий совмещать работу и учёбу без риска потерять студенческий статус.
—
— Это... это как? — прошептала она и ткнула дрожащим пальцем в зелёный значок подтверждённой транзакции. — Фонд всё-таки перечислил? Но откуда у них деньги ещё и на год вперёд?
Я взял свой стакан, сделал осторожный глоток и пододвинул к ней открытый пакет.
— Ешь давай, а то остынут. Холодные пончики — это совсем тоска.
Она замерла.
Перевела взгляд с экрана на пакет. Потом на меня.
И я увидел, как до неё доходит: куда именно я отлучался пока она спала.
Губы у неё дрогнули.
— Это ты.
— Ешь.
— Это ты, — повторила она.
—
И тут её понесло.
— Нет. Нет, так нельзя. Игорь, так нельзя, это неправильно, я не для этого приезжала, я не для этого тебе всё рассказала...
— Паулина.
— ...и теперь все подумают, что я...
— Стоп.
Я сказал это резко. Громче, чем собирался.
Она замолчала.
—
— Сядь, — сказал я. — И слушай меня. Один раз, потому что повторять я не буду.
Она села ровнее и вцепилась в халат.
— Первое. Кто такие «все»?
Она открыла рот.
— Нет, ты назови. Фамилию. Одну фамилию человека, чьё мнение о тебе способно изменить твою жизнь.
Молчание.
— Нету такого человека, — сказал я. — А если найдётся — он не стоит того, чтобы ты из-за него отказывалась от своего.
— Второе. Я тебе ничего не оплатил.
Она подняла голову.
— Расплачиваются с обслугой. Ты мне не обслуга. Я не благодарил, не покупал и не рассчитывался, и если ты сейчас скажешь это слово вслух, мы с тобой поссоримся по-настоящему.
Я поставил стакан.
— Ты положила на стол свою работу, свою карьеру и, между прочим, статью уголовного кодекса — за человека, которого знаешь неделю. Ты знала, чем это кончается. Ты пришла и сделала.
Помолчал.
— Я это видел. И я это запомнил. Всё.
— Третье. Считай сама.
Я сел напротив.
— До сегодняшнего утра у тебя был долг и фонд, который полгода кормил тебя обещаниями. Ты работала на двух работах и каждое утро ждала письма об отчислении.
Теперь у тебя нет долга и оплачено два года вперёд.
Что изменилось по существу? Я развёл руками- я дал
— А остальное ты сделаешь сама. Как делала до меня. Я тебе диплом не подарил. Я убрал с дороги то, что к тебе вообще не имело отношения.
—
Она сидела и молчала.
Потом сказала — тихо, глядя в телефон:
— Игорь, это очень много денег.
— Для тебя — да, — сказал я. — Для меня нет. И вот в этом, если хочешь знать, вся мерзость нашего мира, а не в том, что кто-то там что-то подумает.
Я подтолкнул пакет ещё на пару сантиметров.
— Ешь. Остыли уже наверняка.
—
Она взяла пончик.
И заплакала. Молча, продолжая жевать, вытирая лицо рукавом халата, — то ли от пончика, то ли от всего сразу.
Я налил себе остатки кофе и отошёл к окну, чтобы не смотреть.
Есть моменты, когда взрослому мужику надо просто отвернуться и посмотреть в окно.
За окном был Манхэттен. Мокрый, серый, гудящий, полный людей, которые сейчас, в эту самую минуту, покупали себе безумно дорогие вещи и считали это удовольствием.
Восемьдесят тысяч в год.
Катин полностью укомплектованный Mustang GT полгода назад обошелся примерно в 120–125 тысяч долларов». Интересно она тогда уже встречалась со свои Вадимом?
Как быстро и незаметно большие деньги ломают у людей внутренний компас.
Когда у человека появляется слишком много капитала, с ним происходит одна и та же тихая деградация. Одни начинают верить, что они бессмертны, другие — что любые законы и правила придуманы исключительно для бедняков. Избыток денег почти никогда не добавляет ума, он лишь развращает инстинкт самосохранения. Он размывает ту самую грань, за которой заканчивается реальность и начинается иллюзия собственной всемогущности.
Для Паулины эти восемьдесят тысяч в год были вопросом выживания, билетом в будущее, ради которого она сжигала себя на двух работах. Для Кати — очередная красивая игрушка на колесах, купленная так же легко, как кофе в утреннем драйве. Для Джона-младшего — беспечный взнос в чужую авантюру на пятьдесят миллионов просто потому, что ему захотелось поиграть в крутого трейдера.
Когда подушка безопасности становится слишком мягкой, у людей атрофируются мышцы. Они перестают чувствовать под ногами твёрдую землю, искренне полагая, что любой занос на повороте можно оплатить чек-буком, а любую катастрофу — перекрыть папиным авторитетом. Они покупают себе дорогой комфорт, надеясь задрапировать им свою внутреннюю пустоту и слабость.
Но самый главный цинизм этой жизни заключается в том, что когда рынок или история устраивают настоящий шторм, золотые бронежилеты лопаются первыми. Бумага сгорает, нолики на счетах превращаются в пыль, а привычка побеждать за счёт ресурсов мгновенно превращает вчерашних хозяев жизни в беспомощных жертв.
Я сделал глоток остывающего кофе, разглядывая внизу муравейник из жёлтых такси и зонтов. Они там, внизу, всё ещё верили в завтрашний день, в свои депозиты и в незыблемость этого серого бетонного гиганта. Я боялся копаться в себе дальше .Я боялся что стал таким же
— Пойдём, — сказал я, пока она всё ещё пыталась проглотить ком и осмыслить то, что на неё свалилось. — Прошвырнёмся. Посидим где-нибудь, посмотрим на людей. Ты, я — и больше никого.
Она поджала губы, подняла на меня глаза и кивнула.
Фух. Кажется, проехало.
—
Мы оделись и вышли на улицу.
Январь двадцатого дышал сыростью и тем ветром, который на прямых манхэттенских проспектах разгоняется до состояния сквозняка в аэродинамической трубе.
На углу Мэдисон я взял её за руку.