Страница 42 из 182
До меня фонд потерял на какой-то бумаге двадцать миллионов.
Я говорю: продавайте её и ставьте на дальнейшее падение.
Они на этом зарабатывают сорок.
Человек с улицы скажет: стратегия принесла сорок.
Их бухгалтер скажет: нет.
Сначала закроем старый убыток. Двадцать.
Остаётся двадцать.
Вычтем расходы.
Остаётся пятнадцать.
Теперь возьмём мои тридцать процентов.
Не двенадцать миллионов.
Четыре с половиной.
И всё законно.
Следующий пункт объяснял ещё больше.
Окончательный размер прибыли утверждает инвестиционный комитет.
То есть те же люди, которые должны мне деньги, сами решают, сколько именно они мне должны.
Неплохо.
Но самое красивое было оставлено для Андрея.
Повышение до старшего партнёра рекомендовалось оформить без предоставления доли в капитале управляющей компании.
Тут я мысленно снял шляпу.
Они собирались выполнить обещание буквально.
Сказать:
— Андрей, поздравляем. Теперь ты старший партнёр.
Дать новый кабинет.
Новую подпись в почте.
Возможно, повысить зарплату.
Посадить на совещаниях ближе к хозяевам.
Но ни одной акции управляющей компании.
Ни одного процента собственности.
Никакого права на капитал.
Никакой возможности влиять на владельцев.
Красивое кресло вместо доли.
Я откинулся . Черт бы побрал этот английский с его зубодробильными оборотами.
В сухом остатке .Научись включать телефон.
В восемь вечера вышла из офиса и начала мне звонить.
Шесть раз.
Я не ответил.
Как итог.Утром она сидела у нас в гостиной.
Что там - Алиса кивнула на ноут бук
.
Я откинулся на спинку кресла.
Триста.
Тридцать процентов — девяносто миллионов.
Даже если вычесть реальные расходы, разница всё равно оставалась чудовищной.Вместо 90 миллионов заплатят двадцать
Но злости я почему-то не почувствовал.
Я почувствовал уважение.
Профессиональное.
Потому что схема была действительно хорошая.
Жулики украли бы деньги.
Дураки отказались бы платить.
А умные люди заплатят двадцать миллионов.
И попробуй потом выйти на улицу и кричать:
— Меня обокрали! Мне дали всего двадцать миллионов!
Любой нормальный человек посмотрит на тебя как на идиота.
Двадцать миллионов — это не сумма, после которой начинают войну.
Это сумма, после которой человеку предлагают бокал шампанского, фотографируют рукопожатие и рассказывают журналистам об успешном партнёрстве.
И именно поэтому схема работала.
Не оставить меня без денег.
Оставить достаточно, чтобы мне было трудно жаловаться.
— Кто это написал? — спросил Андрей.
— Не знаю. Подписи не было. Документ печатали из кабинета мистера Джона-младшего.
— Джон старший видел?
— Не знаю.
Андрей замолчал.
Я смотрел на него и прекрасно понимал, что сейчас происходит.
Ещё вчера он отказался уйти из фонда вместе со мной.
Не потому, что любил хозяев.
Не из-за денег.
А он рассказывал мне про какую-то старушку.
Теперь он сидел, смотрел в пол и понимал, что вчера выбрал этих людей вместо меня.
А эти люди в тот же вечер начали считать, как уменьшить его долю.
— Десять лет, — сказал он наконец.
Никто не ответил.
— Десять лет я работаю с ними. Десять лет думал, что понимаю этих людей.
Он поднял голову.
— Они ведь действительно собирались меня повысить.
— Конечно.
— Я бы пришёл домой. Сказал Алисе: меня сделали старшим партнёром.
Он посмотрел на жену.
— Ты бы радовалась?
Алиса кивнула.
— Конечно.
— А потом я бы узнал, что у меня нет ничего, — сказал Андрей. — Просто должность.
— Не совсем ничего, — сказал я. — Зарплату бы подняли.
Он молчал.
— И двадцать бы, скорее всего, выплатили. Не сразу и не живыми деньгами. Оформили бы красиво — золотой парашют, отложенное вознаграждение, три транша, привязка к результату фонда.
Я отодвинул ноутбук.
— А в апреле пришли бы к тебе и сказали: слушай, время тяжёлое, рынок валится, клиенты нервничают, ты же всё понимаешь. Оставь пока в фонде. Тем более ты теперь старший партнёр. Тебе надо подавать пример.
Андрей смотрел в стол.
— Ты бы оставил, — сказал я.
— Оставил бы.
— Вот и всё.
—
Он поднял голову.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Больше я на эту тему ничего не сказал.
Сочувствие тут не помогает. Помогает один раз в жизни почувствовать полную цену собственной доверчивости — желательно до того, как за неё выставят счёт.
Он её сейчас чувствовал. Добавлять было нечего.
—
Хотя одно я всё-таки добавил.
— Андрей.
— Что?
— Вчера ты поступил правильно.
Он усмехнулся.
— Заметно.
Я постучал пальцем по столу.
— Ошибиться в людях не стыдно. Стыдно не пересчитать после.
Алиса всё это время сидела молча.
Потом повернулась к Паулине.
— Почему вы приехали?
Паулина ответила не сразу.
— Потому что это неправильно.
— И всё?
— Нет.
Она посмотрела на свои руки.
— Я три года сижу на ресепшене. Вы себе не представляете, что люди говорят при секретаре.
— Например?
— Например, всё.
Она чуть пожала плечом.
— Для них я не человек. Я часть стойки. Телефон, пропуск, девушка, которая вызывает машину. При мне не понижают голос. Я знаю, кто ищет другую работу. Знаю, кто в прошлом году потерял деньги клиента и три недели ходил и улыбался.
— И вы никогда никому не рассказывали.
— Ни разу за три года.
— Почему сейчас? — спросила Алиса.
Паулина подумала.
— Слышать чужой разговор — это одно. Люди болтают, люди дураки, это не моё дело.
Она помолчала.
— А это была бумага. Её кто-то писал. Сидел, формулировал, подбирал слова. Считал в таблице, сколько можно не отдать, чтобы человек не пошёл в суд и ещё сказал спасибо.
Она посмотрела на меня. Первый раз за весь разговор — прямо.
— Такое не в запале делают.
— Вас уволят, — сказала Алиса.
— Возможно.
— Рекомендаций не дадут.
— Да.