Страница 2 из 182
Глава 2 Разговор
январь 2020 год корона
Мы сидели с Катей на диване в гостиной. Я смотрел в окно, потому что смотреть на неё было тяжелее.
Она не кричала. Не била посуду, не задавала вопросов, не требовала объяснений. Просто плакала — молча, и это было хуже любого крика.
Сидела, подобрав под себя ноги, и кусала кулак. Не всхлипывала, не вытирала лицо. Слёзы шли сами: крупные, тяжёлые, капали на халат и расплывались тёмными пятнами. Она даже не моргала, смотрела в одну точку перед собой.
— Пахомов, ты... ты...
Голос сорвался у неё минут десять назад.
— Я ненавижу тебя.
Я не шевелился.
К этому разговору я готовился двадцать два года.
Сначала боялся, что правда её оттолкнёт и сломает то, что между нами только завязывалось. Потом пошли дети, и я берёг её покой. Потом война за бизнес, где надо было держать удар, а не устраивать исповеди. Потом Алиса уехала в Стэнфорд. Потом школа у девочек, первые проблемы. Потом Алиса вышла замуж. Потом родился внук. Потом, потом, потом.
Выходило всегда одно и то же. Подходящей минуты для того, чтобы разрушить человеку всю его картину мира, не существует. Есть только момент, после которого поздно.
Я тянул до последнего, честно рассчитывая унести это с собой в могилу. И всё равно опоздал на несколько лет.
— Кать.
Я заставил себя повернуть голову.
— Извини. Я не хотел. Я хотел, чтобы ты никогда этого не узнала. Но сейчас завязывается узел, где на кону жизни наших детей. И внуков.
Она медленно опустила руку от лица. На коже остался багровый след от собственных зубов.
— Детей?
Тон был ровный, отстранённый, и это пугало сильнее слёз.
— Ты двадцать два года врал мне о том, кто ты такой. А теперь прикрываешься детьми?
— Я не прикрываюсь.
Я смотрел ей прямо в глаза.
— Всё, что я строил, выжигал, скупал и защищал, я делал ради вас. Ради тебя, ради Алисы, ради Насти с Аней. Я не хотел, чтобы вы знали, кто я и откуда. Двадцать два года я держал это за порогом дома. И держал бы дальше.
Я подался вперёд, опершись руками о колени.
— Но времени нет. Совсем.
Она молчала.
— В марте не останется ничего. Всё, что мы считаем стабильностью, рухнет за две недели. Границы запечатают. Города закроют. Выходить из дома запретят, и это не фигура речи — запретят по-настоящему, с патрулями и пропусками.
Я говорил ровно. Так проще, когда знаешь, что говоришь правду и что тебе всё равно не поверят.
— Люди будут умирать дома, пока скорая разворачивается на соседнем вызове. А тех, кого успеют увезти, положат на койку под аппарат, и рядом с ними будут стоять чужие люди в щитках и масках. Ни одного человеческого лица перед смертью. Ни родных, ни прощания. Гробы повезут закрытыми и по ночам.
Я сделал паузу.
— И если мы прямо сейчас не вытащим Алису с семьёй из Америки, мы окажемся по разные стороны закрытых границ. Она беременная, с ребёнком на руках, за океаном. А мы здесь. И сделать будет нельзя ничего.
Она не ответила.
За эти полчаса она впервые увидела не заботливого мужа и не удачливого коммерсанта. Она увидела человека не из этого мира. Этого хватило бы, чтобы разнести мой брак.
— Я приму любой твой выбор, — сказал я. — Захочешь — перееду в другое крыло, дом большой. Захочешь — потом уеду совсем. Обсудим что угодно и когда угодно. Но не сегодня. Сегодня у нас с тобой выбора нет.
Потом она подняла руку и показала пальцем в угол.
Сергей сидел там всё это время. Не вмешивался, не поддакивал, не пытался меня прикрыть или разрядить. Просто сидел, положив тяжёлые ладони на колени, и смотрел в пол.
— А он?
Голос у неё сел до шёпота.
— Он почему знает?
— Потому что тогда у меня не было выбора, — сказал я. — Сергей был охранником у Петра Васильевича.
Это имя она знала.
— Пётр Васильевич — первый человек, которому я доверился. И единственный, кто дружил со мной, зная, кто я такой.
Сергей головы не поднял. И не сказал ни слова.
— Я устала! — громко, со срывом крикнула Катя, и этот крик эхом отскочил от высоких потолков гостиной. — Я устала от твоих тихих решений! Я устала от твоих «гениальных» планов, которые на поверку оказались знаниями совершенно другого человека! Я...
И вот тут я взорвался.
Двадцать два года контролируемого спокойствия, железной выдержки и аккуратного оберегания её нервов рухнули в одну секунду.
— Серёга, подожди снаружи, — первое предложение я выдавил сквозь зубы, а последнее слово уже прохрипел: — Мне жене надо пару слов сказать.
Сергей не стал спорить. Он тяжело поднялся из своего угла, не поднимая глаз, и бесшумно вышел из гостиной, плотно прикрыв за собой дубовую дверь. Мы остались вдвоём.
Слёзы на лице Кати высохли моментально, будто их выжгло этой моей неожиданной вспышкой. На смену слепой обиде и горю в её глазах пришло абсолютное, застывшее недоумение. Она никогда не видела меня таким. За два десятилетия она привыкла к тому, что Пахомов — это монолит: спокойный, ироничный, укрывающий её от любых бурь и гасящий любые конфликты на взлёте.
— Что ты, дорогая, сделала? — проговорил я тихим, но натянутым до предела голосом, вставая прямо напротив неё и засунув руки в карманы брюк.
Чёрт... Всё-таки надо было в своё время соглашаться и ходить с ней к психологу, когда она пару раз заикалась год назад. Там, на мягких диванчиках под ненавязчивое бубнение дипломированного мозгоправа, я бы, может, хотя бы потихоньку выдавил из себя всё, что накопилось во мне за эти годы. Всю ту ярость, которую приходилось глушить ради семьи, всю тяжесть решений, принимаемых в одиночку в полной темноте, и то, что я на самом деле думал о нашем «идеальном» браке, и о Кате в частности.
Но мы не ходили к психологам. Я предпочитал тащить этот груз молча, думая, что делаю благо. И вот теперь эта плотина рухнула, а вся накопившаяся за двадцать лет руда приготовилась выплеснуться наружу.
— Я устала, — холодно и отстранённо повторила она, выпрямляясь на диване и глядя на меня так, будто перед ней сидел абсолютно чужой человек.
— Ты, дорогая, устала? — голос мой прозвучал глухо в гостиной. — Устала ездить по всему миру, меняя элитные иномарки каждые полгода? Устала не работать ни дня за двадцать два года, вставать в двенадцать дня, ходить к своему личному коучу и трогательно держаться с ним за ручки? Я даже знать не хочу, чем вы там ещё занимаетесь, пока я выжигаю землю под ногами!