Страница 154 из 182
Call-опционы на S&P 500
23 марта фонд вложил $30 млн в Call-опционы. 14 апреля их стоимость составляла $85 млн.
За период с 14 по 28 апреля сам индекс S&P 500 вырос с 2 846,06 до 2 863,39 пункта — всего на 0,61%.
28 апреля опционная позиция по-прежнему стоит уже на $80 млн, так если индекс не растет цена падает
Итог фонда на вечер 28 апреля
Первоначальные вложения в акции и опционы — $225 млн.
Стоимость акций — около $320 млн. Условная стоимость Call-опционов — $85 млн.
Общая стоимость портфеля — приблизительно $405 млн. Прибыль — $180 млн, или +80%.
Катя очнулась на следующий день.
Я сидел рядом на стуле, привычно сжимая её сухую, почти невесомую ладонь, когда её веки вдруг судорожно дрогнули. На грудную клетку накатила волна — Катя попыталась сделать первый самостоятельный вдох. Рефлекторный, судорожный, вразрез с жестким ритмом, заданным аппаратом.
ИВЛ мгновенно отозвался частым, пронзительным писком: автоматика зафиксировала конфликт между подачей кислорода и давлением в её лёгких. Глаза Кати распахнулись — дикие, мутные от остатков наркоза и полного непонимания. Она ощутила в трахее чужеродный пластик экстубационной трубки, попыталась кашлянуть, и на мониторах тут же заплясали рваные зубцы пульса.
Я сорвался со стула и рванулся к кнопке, но медсестра уже влетала в палату — на дежурном пульте тревога сработала секундой раньше.
Следом за ней быстро вошёл врач. Не делая лишних движений, он сноровисто подошёл к стойке с капельницами, открутил клапан и ввёл через катетер порцию легкого седативного.
— Тихо, тихо... Успокаиваемся, — привычным, ровным голосом проговорил он, глядя на приборы.
Лекарство подействовало быстро. Паника в глазах Кати стала угасать, веки отяжелели, и через минуту она снова погрузилась в мягкий медикаментозный сон. Аппарат ИВЛ успокоился, вернувшись к размеренному, гидравлическому шипению.
Я стоял над ней со сжатыми кулаками, чувствуя, как липкий пот стекает по спине.
Врач поправил датчик на её пальце, перевёл на меня усталый, но вполне довольный взгляд и негромко пояснил:
— Это отличный знак, Игорь. То, что она пытается делать вдохи сама, говорит о восстановлении дыхательного центра. Мозг просыпается.
Он сделал паузу, давая мне перевести дыхание, и продолжил строгим, сугубо медицинским тоном:
— Дальше схема следующая. Если динамика сохранится, мы начнём постепенно переводить её на режим вспомогательной вентиляции — когда аппарат не дышит за неё полностью, а лишь подталкивает, помогая сделать вдох. Если она справится, проведём пробу самостоятельного дыхания. И только если показатели газов крови и объём лёгких будут в норме, удалим трубку.
Он посмотрел мне прямо в глаза, чтобы я не питать иллюзий:
— Но поймите правильно: экстубация ещё не означает победу. Это не значит, что её завтра переведут из реанимации в обычную палату или тем более выпишут домой. Организм перенёс сильнейшую гипоксию и интоксикацию, восстановление будет долгим. Но первый реальный шаг к выходу из пике она только что сделала.
Я лишь молча кивнул, слушая ровный гул аппарата, и снова опустился на кресло.
Очнулась она не при мне — в этот момент я как раз намертво вырубился на диванчике в «жёлтой зоне».
До этого ее пытались отключить от ИВЛ несколько раз. Снимут трубку, постоят рядом, наблюдают... вроде бы дыхание держится. А через пару часов сатурация — уровень кислорода в крови — начинала стремительно падать, датчики заливались тревожным писком, и её приходилось подключать заново. Это были мучительные качели между надеждой и откатом назад.
И вот, когда её наконец сняли с полной вентиляции и оставили только на СИПАПе — плотной маске, которая под давлением нагнетает кислород в лёгкие, — она впервые по-настоящему открыла глаза.
Первым, кого она увидела над собой, была Полина.
Поля оказалась умной девочкой. Она не стала ни о чём её спрашивать,. Поняв, что Катя пришла в себя и осознаёт происходящее, Полина лишь мягко кивнула ей, без суеты выскользнула из палаты в коридор и разбудила меня.
Катя слабо повела рукой и попробовала сорвать плотно прилегающую к лицу СИПАП-маску.
— Нельзя, Кать, — я мягко, но уверенно перехватил её тонкое, ослабевшее запястье и отрицательно покачал головой. — Пока нельзя. Это помогает тебе дышать.
Разговаривать под маской с непривычки было тяжело, да и сил у неё практически не оставалось. На тумбочке возле кровати заранее лежали блокнот и шариковая ручка. Я вложил их в её дрожащие пальцы.
Катя несколько секунд тупо смотрела на ручку, собираясь с мыслями, а затем с видимым усилием, корявыми, сползающими буквами вывела на чистом листе:
«Где я?»
— В клинике, — тихо ответил я, опускаясь на стул рядом — Ты очень тяжело заболела. Двусторонняя пневмония. Это реанимация, но всё самое худшее уже позади.
Она медленно перевела мутный, осмысливающий взгляд с меня на Полину, которая тихо стояла у самой двери, стараясь не отсвечивать. По провалившимся щекам Кати пробежала тень напряжения. Пальцы снова задвигались по бумаге, вырисовывая второй вопрос:
«Что она здесь делает?»
Я взглянул на ровные строчки и вздохнул, не пытаясь ничего скрывать или вилять:
— Ты больше недели пролежала подключённой к аппарату ИВЛ, без сознания. Состояние было критическим. Мы всё это время дежурили у тебя: я, Поля... Менялись по очереди, чтобы не оставлять тебя одну ни на минуту.
Катя сжала ручку крепче и, заметно дрожащими пальцами, вывела строчку ниже:
«Она должна уйти»
Полина, стоявшая у двери, всё поняла без лишних объяснений. Не издав ни звука и лишь едва заметно кивнув мне, она бесшумно выскользнула из палаты в коридор.
— Вот пойдёшь на поправку, станет получше — и она уйдёт, — спокойно, стараясь не взвинчивать ее и без того хрупкий пульс, ответил я.
Я попытался забрала у неё блокнот, но Катя снова потянулась к ручке. С третьей попытки она вывела два коротких слова, от которых у меня внутри всё невольно сжалось от сухой, горькой злости:
«Где Влад?»
Я лишь неопределенно пожал плечами.
— За всё это время он ни разу не появился, Кать, — произнёс я ровным, лишённым эмоций голосом. — Оно и понятно: куда тебя увезли скорые, он не знал. Но если бы у человека было хоть малейшее желание тебя найти... он мог бы выехать из квартиры, оборвать телефоны, спросить у Сергея. Хотя, опять же, далеко не факт, что Сергей стал бы с ним вообще разговаривать.