Страница 145 из 182
Экран светился. На нём висели пропущенные вызовы, столбиком, до самого низа.
«Анечка». «Анечка». «Настюша». «Анечка». «Анечка».
Он лежал здесь все три дня. Рядом с его пивом. И он слышал, как этот телефон звонит.
И не взял.
Ни разу.
Он не взял трубку, чтобы сказать двум семнадцатилетним девочкам, что их мать в реанимации. Не потому, что был занят. Не потому, что не знал номера. А потому, что для этого надо было сделать над собой усилие, а усилий этот человек не делал никогда, если их можно было не делать.
— Что о ней известно?
— Тяжёлая... Реанимация...
— В какой больнице?
Он заморгал.
— Ну... ковидная... коммунарка.... Там всё так быстро было...
сил.
Женщина, которая ради него ушла из дома, у которой он жил, ел и пил полгода, которая вытащила его за собой из ковчега и из собственной семьи, задыхалась у него на глазах..
— Ты был у неё?
И вот тут его прорвало.
— Да как я пойду?! — взвыл он, и голос у него поехал вверх, в визг. — Там корона! Москва перекрыта! В красную зону даже собаку не пустят! Без пропуска на улицу не выйти, патрули на каждом углу! Меня бы в кутузку загребли! Или заразили!
Он помолчал секунду и добавил, с обидой, как будто требовал медаль:
— Я, между прочим, скорую вызвал! Я!
Он вызвал скорую.
Один звонок по короткому номеру, который набирают дети в первом классе. И этот один звонок был у него главным подвигом за три дня. Он собирался предъявить мне его как алиби.
Я вспомнил, как час назад, на пустом Садовом, принимал решение. Катю не трогать. Ни слова ей. Никакой войны.
Про Влада у меня на Садовом уговора не было.
Я ударил с левой.
Коротко, без замаха. Не так, как тогда в зале по Феде, когда я на две секунды перестал себя держать. Здесь я себя держал. Именно поэтому только с левой и только один раз.
Его отбросило к стене, и он сполз по ней на пол, прямо под календарь с котиками, который Катя вешала каждый год.
И заплакал.
Не как мужчина, которому больно. Как ребёнок, которому не дали. Громко, сопливо, с подвыванием, размазывая нос по рукаву майки. .
.
Специалист по чужим душам. Человек, который полгода объяснял моей бывшей жене, что она заслуживает счастья и что её все эти годы не понимали. А когда ей понадобилось не понимание, а просто одна поездка в больницу, у него случился ресурсный дефицит.
Ссыкливое, бесполезное существо, которое испугалось патрулей больше, чем смерти женщины, за чей счёт жило.
Я сделал шаг и сжал кулак. На этот раз правый.
— Папа, не надо!
Настя повисла у меня на руке. Мёртвой хваткой, всем своим весом, как вешаются на ручку двери, которую нельзя открывать.
— Папа, тебя заберут в полицию, и ты маме ничем не поможешь! Папа, пожалуйста!
Вот это меня и остановило. Не жалость к нему, её не было ни грамма. А то, что моя семнадцатилетняя дочь в эту минуту думала яснее, чем я.
А Аня даже не шевельнулась в мою сторону.
Она сняла рюкзак, аккуратно поставила его на пол. Потом медленно прошла через прихожую к Владу, наклонилась над ним и сказала ему прямо в лицо. Тихо, ровно, без единой эмоции:
— Собирай шмотки. И уходи. Куда хочешь, на все четыре стороны. Пока мой отец тебя здесь не закопал.
Влад уставился на неё из-за мокрых пальцев.
— Вы что, с ума сошли?! Карантин! У меня нет пропуска! Меня внизу примут! Куда я пойду?! Я на вас в полицию заявлю!
Аня не моргнула.
— А я скажу полиции, что ты ко мне приставал, пока мама была в больнице. И что отец тебя застал. Посмотрим,кому поверят
Она сделала паузу.
И у меня от этой паузы прошёл мороз по коже. Не от того, что она сказала, а от того, как. Спокойно. Взвешенно. Как говорят люди, которые уже посчитали, куда ляжет удар и сколько он будет стоить.
Я не знал, что она так умеет.
И не был уверен, что хочу, чтобы она умела.
— У тебя пятнадцать минут.
— Но...
— Тебе сказано. Вон!
Она это не сказала. Она это рявкнула, так, что Влад подскочил на полу, как будто его ударило током, и на четвереньках, а потом боком, по стенке, кинулся в комнату за курткой.
Мы стояли в прихожей и слушали, как он там мечется. Как хлопают дверцы шкафа. Как что-то падает. Как он всхлипывает и одновременно, вполголоса, говорит сам себе что-то про токсичную семью.
Настя всё ещё держала меня за руку. Держала крепко, я чувствовал, как меня колотит, и она это чувствовала тоже, и не отпускала.
Через одиннадцать минут он вышел. В куртке, с сумкой, в одном ботинке, второй держал в руке. Прошёл мимо нас, глядя в пол. На пороге обернулся, открыл рот.
Аня посмотрела на него.
Он закрыл рот и ушёл.
Одиннадцать минут. Ей, между прочим, понадобилось меньше времени, чтобы выставить его из этой квартиры, чем ему понадобилось бы, чтобы доехать до матери её детей в больницу. Если бы он поехал.
Дверь за ним закрылась. Аня постояла ещё секунду, глядя на неё. А потом повернулась ко мне, и у неё вдруг задрожал подбородок, точь-в-точь как у Насти тогда у ворот. И она уткнулась мне в куртку, и я наконец обнял их обеих.
Я стоял в прокуренной прихожей квартиры, которую когда-то купил, держал своих дочерей и думал, что за эту ночь они прошли больше, чем некоторые проходят за всю жизнь.
Сегодня в этой запертой, испуганной, пустой Москве мои девочки дали свой первый настоящий бой.
ерез полчаса в комнату тяжело зашли Андрей с Сергеем. Стряхнув с плеч налипший снег, Андрей поднял экран смартфона:
— Игорь, пропуск в Коммунарку у тебя на телефоне. Пробили по срочной линии, статус «экстренный медицинский допуск». В базе всё горит зелёным.
— Отлично, — я тяжело перевёл дыхание, чувствуя, как собранность окончательно вытесняет панику. — План такой: детей — в машину, мотоцикл сгружайте в кузов пикапа и дуйте прямо домой Без остановок.
Я повернулся к близнецам, сурово сдвинув брови:
— А с вами у меня отдельный разговор. Застёгивайтесь. И признавайтесь: с кем контактировали? Кто вас сюда на джипе притащил в самый разгар карантина?
— Олег... — тихо, опустив глаза, пробормотала Аня.
— Кто такой Олег?
— Наш одноклассник, — вздохнула Настя, носками сапог ковыряя коврик.
Я прищурился, переводя взгляд с одной на другую:
— Та-ак... И чей он парень?
Девчонки переглянулись с абсолютным, почти мистическим синхронизмом, и Настя совершенно спокойно пожала плечами:
— Не знаем. Мы ещё не решили.