Страница 143 из 182
Глава 5 Глава клана
Мотоцикл стоял в дальнем углу гаража под чехлом с октября. Тяжёлый, литровый, серьёзный аппарат, который я купил пару лет назад с той дурацкой мыслью, которая бывает у мужиков в этом возрасте: вот теперь-то и поживу.
Пожить на нём я успел ровно три раза, и все три до ближайшей заправки и обратно.
Он завёлся со второго раза. Я натянул зимнюю куртку поверх свитера, вторые перчатки поверх первых.
Полина пришла в гараж следом. Ничего не сказала, сняла с себя шарф и замотала мне шею, туго, в два оборота, как заматывают ребёнка перед школой. Потом посмотрела в глаза и сказала по-английски три слова:
.— Bring them back, Верни их
– Полин я…
Все правильно, ты должен, ты Chèf fanmi -глава семьи - она поцеловала меня
Серёга, не глядя на меня, сунул мне свою балаклаву. Она пахла серегиным ужасным одеколоном. Я натянул её под шлем и не стал ничего говорить.
Серёга открыл ворота, и я выехал.
Первые десять минут было просто холодно.
Потом стало по-настоящему.
При минус трёх на ста сорока в час ветер делает с тобой то же, что минус двадцать пять делает с человеком, который просто стоит. Только тот может спрятать руки в карманы. Холод шёл не снаружи. Он шёл внутрь, через рукава, через воротник, через швы, находил каждую щель и заходил в неё, как вода в трюм. Через двадцать минут я перестал чувствовать пальцы на руле. Через тридцать — колени.
Холодный ветер с кусками жижи с машин бил в визор, как песок в лобовое. Визор запотевал изнутри от дыхания, и приходилось его чуть приоткрывать, и тогда крупа летела в лицо.
Дорога была чёрная, мокрая, и там, где на ней блестело,. Мотоцикл весит больше двухсот килограммов. На мокром шоссе это не транспорт, это двести с лишним килограммов, которые летят туда, куда им хочется, вместе с тобой.
В голове вместе с километрами крутилась как вихри мысли
. Что там. Почему три дня никто не отвечает.
Заболела. Лежит одна, или не одна, с температурой, без сил взять телефон. Влад со своим «слухи сильно преувеличены». А теперь в эту квартиру, к больному человеку, едут две мои семнадцатилетние дочери. Прямо внутрь того самого, от чего я строил стены, копил запасы и держал генератор.
Весь ковчег, все мои расчёты, два года автономности — и через одну незапертую калитку всё ушло в лес.
Хорошая работа, Игорь. Инженер.
. Я знаю, как выглядит человек, у которого садятся лёгкие. Не по телевизору, а вблизи, в три часа ночи, когда монитор начинает пищать не переставая,а человек чувствует себя как в воде . Первые дни это похоже на простуду. На девятый-десятый это уже совсем другое, и тогда счёт идёт на часы.
Три дня без ответа. Если она заболела неделю назад, то сегодня как раз девятый.
Я гнал эту мысль, и она возвращалась.
Я представлял их в этом джипе. Настя, конечно, прижалась к Ане и молчит. Аня держит телефон и в сотый раз набирает мать. Обе в куртках, застёгнутых до подбородка, с рюкзаками на коленях. Две одинаковые девочки, которые решили, что раз взрослые не справляются, справятся они.
Семнадцать лет. В семнадцать лет ты ещё уверен, что если очень быстро приехать, можно успеть всё.
В пятьдесят один я, судя по всему, уверен в том же самом.
Первый пост я увидел метров за пятьсот. Мигалки, конусы, полоса сужена до одной, в ней тянется короткая очередь: пара легковушек и фура.
Я пристроился справа от фуры.
Фура шла медленно и была высокая, как дом. Гаишник стоял слева, у своей будки, и смотрел в кабину на водителя, а водитель смотрел на него. Я прошёл вдоль правого борта ровно на её скорости, на пониженной, почти без газа, так что меня было не видно и почти не слышно, а на выходе из сужения выкатился вперёд и ушёл.
Фура прикрыла меня,.
Отъехав, я нажал на газ.Все таки мотоцикл это крылья.Страшно но это свобода .Мотоцикл рыкнул и помчался дальше
Через несколько километров пальцы окоченели совсем. Я прижался к обочине у тёмной автобусной остановки, стащил верхние перчатки и положил ладони прямо на двигатель.
Он был горячий, почти обжигал. Пахло раскалённым маслом и. Я простоял так секунд сорок, пока в пальцах не появилась боль. Боль — это хорошо. Боль значит, что пальцы ещё мои.
Потом натянул перчатки и поехал дальше. Весь привал, вместе с философией, занял меньше минуты.
И снова мысли
И вот тут, на пустой трассе, в темноте, при крупе, бьющей в визор, до меня дошла вещь, до которой должно было дойти ещё у ворот.
Мать — это мать.
Каким бы я ни был отцом.
Я могу построить им ковчег, купить им дом в Лейк-Форест, оплатить им любой университет на планете, закрыть их от вируса стенами, генераторами и охраной. Я могу быть сто раз прав насчёт Кати, насчёт Влада, насчёт всего.
А им всё равно семнадцать лет, и у них есть мать, которая три дня не берёт трубку.
И это перевешивает. Всё. И стены, и генератор, и мою правоту.
У ворот я поставил их перед выбором. Они выбрали меня, потому что я стоял рядом, а мать уводили. Это был не выбор. Это был момент.
А сегодня они выбрали по-настоящему. Сами. Никого не спросили. Ушли ночью в метель к матери, которая, может быть, больна, от отца, который, как им казалось, их всё равно не поймёт.
И самое неприятное, что они в этом не ошиблись. Я бы не отпустил. Я бы сказал «сидите, я сам разберусь», и разобрался бы по-своему, с юристами, звонками и Серёгой.
Я опять не подумал о том, что они её любят.
Второй раз за месяц.
А потом я подумал про саму Катю.
Может, она и не больна вовсе. Может, просто не берёт трубку. Назло. Чтобы все забегали, чтобы поняли, чтобы пожалели. Это вполне в её стиле, я за двадцать два года видел этот номер в разных постановках.
И я поймал себя на том, что где-то в глубине мне почти хочется, чтобы так и оказалось. Потому что тогда я буду прав. Опять.
Вот только быть правым мне в ту ночь было совершенно не нужно.
Второй пост был на развязке перед кольцевой.
Там стоял один. Он вышел на полосу прямо передо мной, поднял жезл и замахал им, как регулировщик на параде.
Я видел его лицо. Под маской, под козырьком, мокрое от крупы. Парень, который шестой час стоит на ветру и считает, что делает важное дело. Может, так и есть.
Я дал газу.
Он отпрыгнул, скорее от неожиданности, чем от страха. В зеркале мелькнуло, как он опускает руку с жезлом и что-то кричит в рацию.
Это была статья. Я это понимал. Штраф, лишение, погоня, может быть, ночь в отделении. Всё это лежало на одной чаше весов.