Страница 71 из 168
— Мадемуазель Патрисия, давайте оставим реверансы. Вы покупаете не стены и не кусок земли.
— А что же?
— Действующее производство с готовой инфраструктурой, подключёнными мощностями и разрешительной документацией. Одно только подключение к сетям на новой площадке заняло бы у вас два года и обошлось дороже, чем весь наш завод целиком. Это первое.
Я загнул палец.
— Второе. Тысяча человек, которые знают этот процесс от и до. Вы говорите, они не умеют работать по стандарту. Так вот, эта необученная тысяча выдаёт сейчас брак в два с половиной процента. Назовите мне ваш показатель по румынской площадке за первый год. Вслух, пожалуйста.
Патрисия молчала.
— Не хотите — назову я. Девять.
Седой господин в углу впервые за встречу перестал писать.
— Третье. Вместе с заводом вы получаете налоговую льготу, привязанную к сохранению рабочих мест. Вы её посчитали, она стоит у вас в модели отдельной строкой. Сложите логистику, кадры, готовые цеха и снижение налоговой нагрузки — и окажется, что вы вытащили джекпот. Так к чему эта комедия с бедным французским инвестором, спасающим отстающий завод?
Я загнул четвёртый палец.
— И последнее. Я, конечно, ни на что не намекаю. Но самый интересный пункт в вашей модели — не логистика и не льготы. Это фонд оплаты труда. Тот самый рабочий, которого, по вашим словам, ещё учить и учить, обходится вам здесь втрое дешевле, чем в Лионе. Инженер — впятеро.
Пауза.
— Вот об этом вы за два часа не сказали ни слова.
Патрисия застыла, а седой господин в углу позволил себе едва заметную одобрительную усмешку.
— Мы всегда исходим из рыночных реалий и объективной оценки рисков, — сдержанно парировала она.
Она старалась держать лицо. Но я уже видел, что удар достиг цели.
— Отлично. — Я хлопнул ладонью по столу. — Тогда начнём с начала и уберём из ваших расчётов графу «реконструкция и запуск с нуля».
Дальше пошла жёсткая математическая рубка.
— Оборудование, — сказал я. — У вас в оценке остаточная стоимость с коэффициентом износа ноль восемь. Откуда цифра?
— Стандартная методика для оборудования старше десяти лет.
— Линия розлива установлена в девяносто четвёртом. Ей четыре года, а не десять. — Я подвинул к ней лист. — Вот акт ввода. Хотите, пересчитаем по вашей же методике?
Патрисия взяла бумагу. Читала долго, дольше, чем требовалось.
— Мы уточним этот пункт.
— Уточните. И заодно вот этот. И вот этот.
Мы разбирали каждую строчку: остаточную стоимость, коэффициенты износа, подъездные пути, разрешительную документацию, подключённые мощности. Патрисия сражалась как львица, но её позиция изначально стояла на одном аргументе: здесь всё плохо, поэтому дёшево. Как только я выбил из-под неё этот фундамент, ей пришлось отступать по всем фронтам.
В итоге мы подняли цену на семнадцать процентов от их первого предложения.
Ровно за те два часа, которые я должен был провести с дочерью в зоопарке.
Оставался последний пункт.
— Сохранение рабочих мест. Два года, — сказал я.
— Это слишком жёстко. — Патрисия качнула головой. — Мы не можем гарантировать сохранение всех мест, если производство окажется нерентабельным.
— Тогда сделки не будет, — произнёс Пётр Васильевич.
Это были его первые слова за всю встречу. Он сказал их спокойно, не повышая голоса, глядя куда-то в стол. И почему-то именно после них в переговорной стало очень тихо.
— Значит, сделки не будет, — эхом отозвалась Патрисия.
— Извините, господа, — старик внезапно поднялся со своего места.
И заговорил на языке, который я не слышал уже лет тринадцать. Он произнес это на иврите, суховато и чеканно, обращаясь только к Патрисии:
— פטרישיה, בואי הצידה. את מותחת את החבל יותר מדי.
(«Патрисия, отойдем в сторону. Ты перегибаешь палку».)
«Твою мать, да они евреи… Ну тогда всё понятно».
Когда они вернулись, Патрисия была зла как черт и упрямо уставилась в свои бумаги. Дед же с невозмутимым видом смотрел куда-то в сторону. Было очевидно: к консенсусу они так и не пришли.
Я повернулся к старику и заговорил на иврите — специально, чтобы суть фразы уловили только они с Патрисией:
— אני מבין אתכם ואת הדאגה שלכם. בואו נעשה הפסקה ונמשיך מחר, — я чуть ухмыльнулся и добавил: — כמו שאומרים אצלנו ברוסיה: ילדים קטנים – צרות קטנות.
(«Я понимаю вас и вашу обеспокоенность. Давайте сделаем перерыв и продолжим завтра. Как говорят у нас в России: маленькие детки — маленькие бедки»).
Слова выходили с трудом — моё горло с непривычки казалось совершенно не готовым к специфическим горловым звукам давно не использовавшегося языка.
— Вы еврей? — с нескрываемым удивлением спросил дед, впервые за всё время посмотрев на меня с настоящим интересом, без привычной отстраненности.
— Только на четверть, — я покачал головой. — Но мой дед и брат уже давно живут в Израиле.
— Хорошо же, — он хлопнул по столу. — Давайте перенесём переговоры на завтра. И передайте вашему боссу от Кренго, — взглянув на Петра Васильевича добавил он: — Я очень ценю, что он волнуется за людей. Подобное я вижу впервые.
Выйдя из кабинета, я увидел Алису. Она сидела рядом с секретарём Петра Васильевича и показывала ей картинки с животными из книги на французском языке.
Увидев меня, дочь спрыгнула со стула и подбежала ко мне: — Папа, ты уже освободился?
Сбоку бесшумно подошла Патриция.
— Алиса, — произнёс я по-французски, — сначала поздоровайся с Патрицией и представься, а уже потом будешь спрашивать.
Девочка тут же выпрямилась, чуть покраснела и с безупречными манерами повернулась к Патриции: — Здравствуйте. Меня зовут Алиса, — чётко проговорила она по-французски, а затем снова устремила на меня выжидающий взгляд.
— Так мы пойдем в зоопарк? — с надеждой переспросила она на французском.
Но я стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от стены. Через стеклянную перегородку я увидел, как по коридору с целой кипой папок в руках идёт Катя.
Твою мать…
Самое плохое — она тоже увидела меня.
— Извините, — пробормотал я, толкнул дверь и вышел в коридор.
Катя смотрела на меня и улыбалась своей фирменной улыбкой, которая в своё время так меня и подкупила.
— Привет, — посмотрела она на меня. — А ты как здесь?
— Да я по делам, работаю, — постарался ответить как можно спокойнее я.