Страница 52 из 168
Аркадий подскочил в кресле.
— Покупателями?! Игорь, ты с ума сошёл? В стране хаос! Завтра, может, всё вообще рухнет, а ты скупать собрался?!
— Не рухнет, Аркаша. — Я качнул головой. — Наоборот, начнут собирать обратно. И именно сейчас, в ближайшие три-четыре месяца, пока все бьются в корчах, комбинаты, порты, энергетические сети и заводы будут продаваться за слёзы. За процент от реальной стоимости и да и покупать мы будем только акции и нефтянка будет первая.
Я повернулся к Петру Васильевичу.
— Первое. По всем нашим предприятиям с сегодняшнего дня вводим особый порядок. Никаких задержек. Конвертируем часть валютной выручки и поднимаем реальную зарплату рабочим на двадцать процентов. Выплачиваем не просто вовремя, а день в день. Наличными. Если надо — соберём инкассаторские машины под охраной парней Серёги и развезём кэш прямо по заводским кассам.
Пётр Васильевич разжал сжатые губы. В глазах мелькнуло облегчение.
— Это спасёт социалку. Люди поймут, что мы их не бросили. Они за эти заводы зубами держаться будут.
— Именно. Пока вся страна катится в ад, наша компания — единственный остров, где не предали. Такой лояльности в спокойное время не купишь ни за какие деньги.
— А второе? — Серёга подался вперёд.
— А второе. — Я взял со стола папку. — У нас есть списки тех, кто ушёл вместе с предприятиями. Все, до последнего человека.
— И?
— Открываем склады и выдаём им пайки. Продуктами, с наших же комбинатов. Крупа, консервы, масло, сахар. Месяц семья продержится, а там разберёмся.
Пётр Васильевич поднял голову.
— Разворуют по дороге.
— Не разворуют. Кладовщик, который привык таскать понемногу, на такое не пойдёт: тут не ящик тушёнки, тут списки с фамилиями, и каждый человек знает, что ему положено. Обвесит одного — завтра у проходной будет стоять сто пятьдесят мужиков. — Я пожал плечами. — А вот те, кто наверху сидит, могут. Поэтому раздачу ведут наши люди, по спискам, под роспись. Серёга проконтролирует.
Полковник поднялся с места. Подошёл к окну, посмотрел на панораму Москвы и медленно повернулся ко мне.
— В девяносто первом я думал, что страна умерла, — тихо сказал он, и в голосе впервые за долгое время зазвучал металл прежнего чекиста. — В девяносто третьем думал, что мы сгорели окончательно. Теперь девяносто восьмой. Страну снова вывернули наизнанку, обобрали и бросили. А ты, Игорь, видишь в этой грязи то, чего не видит больше никто.
— Я вижу просто историю, Пётр Васильевич, — ответил я, глядя ему в глаза. — Она всегда повторяется для тех, кто не умеет считать. А мы считать умеем.
— Ну что же. — Он разгладил отвороты пиджака и твёрдо кивнул. — Раздавай указания. Начинаем. Раз уж нам суждено жить во времена великого перелома, давайте сделаем так, чтобы этот перелом ломал наших врагов, а не нас.
Серёга молча встал, подхватил сумку и шагнул к двери — отдавать распоряжения. Аркадий, всё ещё в лёгком шоке, судорожно записывал первые тезисы в кожаный блокнот.
А я снова повернулся к окну.
Внизу по раскалённому асфальту Садового неслись машины с сиренами. У дверей банка на той стороне милиция выставила оцепление — сдерживала толпу вкладчиков, которая с утра не расходилась.
Страна корчилась, прощаясь с иллюзиями девяностых.
Это был конец старого мира. Дикого, пьяного, кровавого мира первоначального накопления. И начало новой эпохи — эпохи больших денег, жёсткой государственной вертикали и ясных правил, где выживают только те, кто умеет смотреть за горизонт.
И к этой эпохе мы были готовы лучше, чем кто бы то ни было.