Страница 4 из 168
Глава 2 Германия 19.10. 87 утро 6.00
…Я проснулся ровно в шесть утра и, к собственному удивлению, спал как убитый. Никакой вечерней нервотрёпки, никаких метаний по подушке — организм перед большим боем повёл себя умнее хозяина и выдал мне полноценный, глубокий сон.
Выйдя из спальни в столовую, я с порога уткнулся в картину маслом.
За столом уже вовсю заседали мои старшие партнёры. Перед ними дымились чашки с кофе, а по центру, стояла початая бутылка хорошего французского коньяка. Пепельница была переполнена: окурки сигар лежали горкой, Сизый тяжёлый дым висел под потолком коромыслом и лениво уходил в приоткрытую форточку. И как они ухитряются смолить эту сухую горлодёрную дрянь с утра, на голодный желудок?
— О, Игорёк! Привет! — бодро окликнул меня Аркадий, приподнимая чашку, будто чокался. — Давай, присоединяйся, просыпайся.
Я только вздохнул, разглядывая их утренний натюрморт.
И как им объяснить на пальцах, что перед самым важным биржевым днём в нашей жизни голова должна быть чистой, как стёклышко, а не залитой коньяком? Хотя удивляться было решительно нечему. В советской системе принять на грудь по месту службы считалось не грехом, а нормальным деловым обычаем — почти ритуалом. Работяги на стройках глушили дешёвый «Агдам» из гранёных стаканов, прорабы и цеховики уважали водочку, а номенклатура и красные директора неторопливо смаковали коньячок под лимон. Каждому слою — свой сорт.
Понимание бизнеса было при этом обезоруживающе простым: выпил ты с нужным человеком, выпил он с тобой — считай, вопрос решён. На конечном результате это всё равно никак не сказывалось. Всё текло по единому плановому руслу и тихо, без спешки, разваливалось само.
Ничего, подумал я, глядя на этих двух весельчаков. Скоро придут девяностые когда вместо партийных разнарядок появятся живые хозяева со своими живыми деньгами, правила поменяются. Загуляет начальник раз, загуляет второй, а на третий хозяин молча пропишет ему ускорение под зад — и пойдёт наш красный директор на улицу без выходного пособия, зато с полным пониманием рыночной экономики.
— Не, я бегать, — мотнул я головой, отказываясь от предложения сообразить на троих с утра пораньше.
— Смотри ноги до ушей не сотри, — усмехнулся Аркадий, косясь на бутылку.
— Ты, Аркадий, сам смотри не налегай, — отпарировал я, натягивая кроссовки. — Разница с Нью-Йорком пять часов. Тебе тут до девяти вечера куковать, а на торгах голова нужна свежая.
— Не сцы, студент! Нам ли бояться? Мы после войны сутками не спали, оперативные задачи на ногах решали!
Пётр Васильевич молча перевёл взгляд с меня на приятеля. Потом, так же молча, протянул руку, взял бутылку за горлышко и убрал её в кухонный шкаф — от греха подальше.
— Ты, Аркаша, когда сутками не спал, был моложе на сорок лет, — сухо заметил полковник. — Так что завязывай.
— Ну вот, на самом интересном месте, — наигранно всплеснул руками Аркадий, но спорить с шефом не стал.
Не , я понимал. Аркадий мандражировал.
Они зашли в эту авантюру по-крупному: каждый выложил по сто тысяч. И не деревянных рублей, а самых настоящих наличных «зелёных».
В двадцать первом веке такой суммой серьёзного дельца не удивишь. Но здесь, в восемьдесят седьмом, эти сто тысяч по покупательной способности тянули на добрые полмиллиона. А если ещё вспомнить, что реальный доллар шёл минимум один к трём, — смело умножай на три. Выходило, что по меркам моего времени каждый из них сейчас поставил на кон около двух миллионов. Зайти всей суммой в игру, правил которой ты не понимаешь, полагаясь на слово семнадцатилетнего пацана... Тут у кого угодно нервы поедут, даже у старого чекиста с бетонной выдержкой.
Я выскочил за ворота и на бегу махнул рукой Серёге. Тот, как обычно, был на посту — этот человек, похоже, вообще не спал никогда, а просто время от времени менял точку наблюдения.
Асфальтированная дорожка уходила вглубь аккуратного, причёсанного немецкого поселка. Кроссовки мягко шуршали по мокрой асфальтовой дорожке. Я бежал ровным темпом, глотал сырой осенний воздух и думал о капризах географии. Ведь Хабаровск и Франкфурт-на-Майне сидят почти на одной широте, Франкфурт даже чуть севернее. А климат — как с разных планет. Дома сейчас уже вовсю трещат первые заморозки, Амур несёт шугу, а тут плюс пятнадцать, золото на ветках и влажный, почти ласковый ветер.
Мысли о Хабаровске снова утянули меня в тот день, когда мы прилетели на Дальний Восток.
Поселили нас тогда в «Интуристе», на верхнем этаже. Ключи, что характерно, принесли прямо в ресторан, где мы обедали, — уровень обслуживания давал понять, кто именно приехал. Выходя из зала и направляясь к лифтам, я нос к носу столкнулся с прошлой жизнью.
Мимо, покачивая бёдрами с деловитостью буксира, тащила к себе в номер пьяного в дым японца одна моя старая знакомая. Из тех, что в мою прошлую молодость строила из себя мадонну и неприступную скалу перед моим лучшим другом. Мазнула по мне равнодушным взглядом, мгновенно оценила, что с моей русской физиономии ей ничего не обломится, и повлекла свою добычу дальше по коридору. Я даже усмехнулся. Мадонна, значит. Ну-ну.
Поднявшись в номер, я сразу двинулся к телефону.
И не смог. Просто не смог заставить себя снять трубку. Меня накрыло так, что пальцы не попадали в отверстия дискового набора — соскакивали, промахивались, крутили не те цифры. Я стоял над аппаратом, как сапёр над миной, и чувствовал себя полным идиотом.
Пётр Васильевич посмотрел на мои трясущиеся руки, на бледную физиономию, тяжело вздохнул, отодвинул меня от аппарата плечом, снял трубку и набрал номер сам.
Я вышел в коридор, прислонился лбом к холодному стеклу окна и стал смотреть, как внизу, за крышами, тяжело и медленно двигаются по Амуру серые льдины. И слушал.
Ответы на том конце угадывались без труда — по длине пауз, во время которых полковник терпеливо, не перебивая, слушал летящие ему в ухо очереди.
— Здравствуйте, — начал он мягким, глубоким, до неприличия спокойным голосом, в котором не было ни грамма нажима. — Это сослуживец Игоря, Пётр Васильевич. Нет-нет, очень прошу, не бросайте трубку. Выслушайте меня ровно одну минуту.
Пауза. Из трубки понеслось сухое, злое, короткими очередями — мать Марины выкладывала всё, что накопилось за полгода. Полковник слушал молча, только качал головой, будто она могла это видеть.