Страница 35 из 168
— Расторгнуть сделку. Отказаться, вернуть нам актив и разбежаться. — Я сделал паузу. — Только в договоре у нас будет неустойка за односторонний отказ. И тоже в долларах.
В трубке стало тихо.
— То есть, — медленно проговорил Пётр Васильевич, — куда они ни двинутся, всюду в долларах.
— Всюду, — подтвердил Аркадий. — Купля-продажа в долларах. Займы в долларах. Неустойка в долларах. А зарабатывают они рубли. Вот и вся арифметика.
— И они в неё влезут.
— Влезут, Пётр Васильевич. Потому что до семнадцатого августа доллар — это просто такая единица измерения. Все привыкли, что он стоит шесть двадцать и будет стоить всегда. Никто из них всерьёз не думает, что за месяц он подорожает втрое.
— А мы думаем.
— А мы знаем, — сказал я.
Полковник крякнул.
— Хитро. Грязно, но хитро.
— Не грязнее того, что они с нами сделали, — заметил Аркадий. — У нас в этой комбинации ни одной поддельной подписи и ни одного липового протокола. Каждая бумага настоящая, каждая подписана добровольно, каждый пункт исполним. Мы просто лучше их знаем, какой будет курс.
Я смотрел в окно номера, за которым качались тополя.
— Три условия, Аркаш. Первое: все договоры перечитывают наши юристы. Каждую строчку, особенно валютные оговорки и сроки. Мы должны быть чисты на сто процентов, не на девяносто девять. Если завтра кто-то захочет разобрать нас по косточкам, он не найдёт ничего.
— Обижаешь.
— Второе: первый транш они платят до десятого августа, наличными, одним платежом. Не успевают — сделка расторгается, задаток остаётся у нас. И в тот же день всё уводим в валюту.
— Каналы готовы, конвертируем за сутки.
— И третье...
— Стоп! — перебил Пётр Васильевич, и в трубке грохнуло так, будто он ладонью по столу. — Мать вашу, вы там совсем охренели? Бабки они считают. А о людях вы подумали? Там сто пятьдесят человек работает. Их же выкинут как котят на улицу!
Я чуть не выронил трубку.
И ведь прав старик. Кругом прав.
Мы тут два часа выстраиваем изящнейшую комбинацию, считаем курсы и транши, а про людей не вспомнили ни разу. Ни я, ни Аркадий.
— Петя, ну мы же не можем всё время их тащить, — попробовал возразить Аркадий. — Это не благотворительность, это бизнес.
— Можем и будем! — рявкнул полковник. — Аркаша, ты бога побойся. В гробу карманов нет.
В трубке повисла тишина.
Я вспомнил Вовку. Как он торговал своими кастрюлями на рынке, стоя рядом с бабками, продающими укроп. И как рухнул в приёмном покое, дотащив меня на себе.
Он ведь тоже с завода. Такого же точно.
— Стоп, — сказал я. — Погодите оба. Пётр Васильевич прав.
— Ну наконец-то.
— И у меня есть идея.
— Слушаю. — Полковник помолчал. — Только учти, Игорь: если это опять ваши серые комбинации...
— Нет. Всё абсолютно нормально и абсолютно законно. — Я поднялся с кровати. — Смотрите. После дефолта квартиры вырастут в цене. В рублях вырастут. А в долларах — рухнут. Однокомнатная в Подмосковье будет стоить тысяч десять долларов. Может, и меньше.
— И что?
— А то, что мы их скупаем. И раздаём работягам завода. Тем, кто уйдёт оттуда вместе с нами и не останется под этими варягами.
В трубке стало тихо.
А потом кто-то захрюкал. Через секунду это перешло в откровенный хохот, а ещё через пару — в гогот в две глотки.
— Вы чего ржёте? — не понял я.
— Ой, не могу... — всхлипывал Аркадий. — Ох, уморил, Игорёк. Уморил.
— Да что смешного-то? Объясните.
— Да ты им шах и мат поставил, вот что! — выдавил Аркадий, отдышавшись. — Ты понимаешь, что придумал? Работяги же оттуда в пять минут уволятся! Все до одного!
Я замер с трубкой в руке.
Вот об этом я, честно говоря, не подумал.
А ведь верно. Они купят завод — дорого, в долларах, с валютными долгами. Придут принимать хозяйство и обнаружат пустые цеха. Все сто пятьдесят человек уйдут, потому что квартиры дали мы, а не они.
Оборудование без рук — это металлолом. Стены без людей — это стены.
— Так, — сказал Пётр Васильевич, отсмеявшись. — А вот теперь мне ваша комбинация нравится. Теперь я в деле.
— Пётр Васильевич, — уточнил я, — я это, вообще-то, не ради комбинации предложил.
— Знаю, — спокойно ответил полковник. — Потому и нравится.
Телефон разорвал тишину номера утром.
Меня с рассвета снова колотило мелкой дрожью — отрава не отпускала, цеплялась за нервы. Я полночи крутился на кровати, сбивая простыни, и смотрел в потолок.
Все мысли сводились к одному: убраться из Хабаровска. Заказать билет, сесть в самолёт.
К Лисёнку.
Я соскучился по ней до тупой физической боли под рёбрами. Та ночь на амурском берегу что-то во мне перевернула. До неё я мог сколько угодно морочить себе голову бизнесом, разборками, старыми обидами. Теперь осталось одно: доехать, увидеть, обнять.
Я снял трубку на втором звонке.
— Алло.
— Игорь...
Голос Марины. Ровный, тщательно ровный — так говорят люди, которые очень испуганы и очень стараются этого не показать.
Сердце ухнуло куда-то вниз, и в груди остался липкий холод.
— Что случилось?
— Ты можешь приехать? Прямо сейчас.
— Что с Вовкой?
— Плохо. — Она перевела дыхание. — Острая печёночная недостаточность. Токсины добили печень, она встаёт. А если встанет печень, дальше по цепочке пойдут почки, лёгкие. Всё сразу.
Я стиснул трубку.
— У вас что, нет гемодиализа? Плазмафереза? Хоть чего-нибудь?
— Аппарат есть. — И вот тут ровность наконец сорвалась. — Он не работает. Фильтров нет, расходников нет с июня. Нам нечем чистить ему кровь, понимаешь? Нечем.
Пауза.
— Игорь, без очистки он не доживёт до завтра.
Связь оборвалась. То ли линия, то ли я сам бросил трубку — не помню.
Дрожь исчезла. Слабость, головная боль, ломота — всё выжгло в одну секунду.
Вовка вытащил меня из реки. Полночи держал на себе, гнал по чёрной воде в темноте и рухнул в приёмном покое, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось. Мужик, у которого завод стоит с зимы и который питается тем, что вырастет на огороде.
И теперь он умирал в трёх километрах от меня.
Не от болезни. От того, что в краевой больнице второй месяц нет расходников на аппарат.
Я скатился по лестнице гостиницы и запрыгнул в джип.