Страница 19 из 168
Утром я отвёз её в Домодедово. Мы стояли у стойки, говорили какую-то дежурную ерунду про багаж и погоду, и оба были благодарны этой ерунде. Потом объявили посадку. Она обняла меня коротко, деловито, как обнимают на людях, отстранилась и сказала: «Ну, пока, Пахомов». И пошла, не оглядываясь. Правильно сделала. Если бы оглянулась, я бы, наверное, сказал что-нибудь непоправимое.
Вернувшись, я обошёл собственную квартиру, как чужую.
Смешная всё-таки штука. Восемнадцать квадратных метров, вчера здесь было тесно вдвоём, а сегодня в них гуляет эхо. На кухонном столе стояли две чашки. В ванной на верёвке висело забытое полотенце, ещё влажное. Пахло её духами — слабо, на самом краю. К вечеру выветрится.
Я сел за стол. На нём лежали институтские конспекты, аккуратные, разграфлённые, с подчёркнутыми красным терминами. Строение эмали. Анатомия нижней челюсти.
Я подержал их в руках и бросил обратно.
Какая, к чёрту, стоматология. Днём я обсуждаю по межгороду опционы на индекс, вечером сижу с полковником КГБ над списками заводов, через три недели лечу во Франкфурт брать деньги с чужой катастрофы — а между делом зубрю строение зубов. На двух стульях не усидишь. Никакой пятой точки не хватит.
Ладно. Выгорит Германия — с институтом покончу. Спокойно, без объяснений, просто перестану ходить.
А потом мне в голову пришла мысль, от которой я на минуту завис.
Взять после Франкфурта свою долю. Пожать обоим руки, поблагодарить за всё и уехать. Туда же, следом за ней. Купить дом, машину, открыть какое-нибудь тихое дело — да хоть автомастерскую, хоть кооперативную пекарню. Жить, как живут нормальные люди: работа, ужин, выходные, кто-то родной в соседней комнате. Денег хватит на три таких жизни.
И даже почти поверил в это. Секунд на тридцать.
Почему?
Потому что в Хабаровске, кроме Ленки, есть ещё улица Ленина. И дом на ней. И третий этаж. И я буду знать, что она там, каждый божий день. Буду знать, у какого гастронома можно её встретить, в какие часы она возвращается с дежурства, Город небольшой. Однажды мы столкнёмся у прилавка, и оба сделаем вид, что не заметили.
Так нельзя жить. Ни ей, ни мне, ни Ленке.
Вот в этом и была вся паршивость положения, и я честно себе её назвал.
Ленка настоящая. Живая, тёплая, своя. С ней легко дышать, легко молчать, легко смеяться. Она вытащила меня в феврале. Она приехала через семь тысяч километров.
А Марина никуда не делась. Сидит где-то под сердцем, тихо, не напоминая о себе неделями, — а потом ты увидишь на прилавке синий болоньевый плащ, и всё.
Я семьдесят лет прожил. Я умею считать проценты, просчитывать чужие ходы на пять шагов вперёд, вижу насквозь двух матёрых чекистов и биржу целой страны.
А в собственной башке разобраться не могу.
И никто мне тут не поможет. Не с кем даже посоветоваться.
Кораблик я, бумажный. Пустил такого в весенний ручей — и несёт его, крутит, тычет в каждый камень, а он и рад бы пристать к берегу, да только грести ему нечем. Семьдесят лет за плечами, а как был бумажным, так и остался.
Ведь всё же есть. Такая женщина рядом — умная, красивая, живая, за семь тысяч километров прилетела. Радуйся, дурак, и держись за неё обеими руками.
А сердце ноет.
Ладно.
Время лечит. Так, по крайней мере, говорят те, кому оно помогло.