Страница 142 из 168
каждый раз, когда она возвращалась домой, если я был дома, я делал одну и ту же вещь.
Я шёл её встречать.
Обнимал, забирал сумку, говорил что-то про свой день.
И в первую же секунду, ещё до объятий, смотрел ей в глаза.
Не в лицо. Именно в глаза. Тот самый быстрый взгляд, который я научился делать за долю секунды и который она, кажется, ни разу не заметила.
Зрачки нормальные? Взгляд ясный?
Потом обнимал и, наклоняясь, ловил запах волос и куртки.
Табак? Перегар? То самое, сладковатое?
Каждый раз.
за полгода — ни разу ничего. Она возвращалась нормальной, весёлой,, с рассказами про учёбу и подруг.
А я всё равно проверял.
И знал, что буду проверять еще долго,, потому что однажды в половине второго ночи она вошла в гостиную с босоножками в руке.
Такое не забывается..
Вот так и жили.
Огромный дом, в котором каждый занял свой угол.
Катя с девчонками наверху. Алиса сама по себе, Марья Ивановна на кухне, где, если честно, было теплее всего в этом доме.
И я в кабинете.
Наша семья напоминала выжженную саванну.
Не пожарище — пожарище хотя бы дымится. А именно саванну после огня, когда всё уже прогорело и остыло: серая земля, серый пепел, чёрные обугленные стволы. Тихо, просторно и абсолютно пусто.
Формально всё цело. Никто не умер, никто не ушёл, никто никого не предал.
Просто ничего не растёт.
И вот тут началось самое паршивое.
Я перестал хотеть возвращаться домой.
Не сразу и не осознанно. Сначала стал задерживаться на работе — на час, потом на два. Находил дела, которые прекрасно могли подождать до завтра.
Потом начал ужинать в городе.
Потом появились командировки, в которые совершенно необязательно было ехать лично. Регионы, партнёры, площадки — а я ехал сам, за рулём, по пять часов, слушая радио.
И однажды вечером, стоя в пробке на выезде из Москвы, я поймал себя на простой мысли.
Мне не хочется домой.
Я тогда даже съехал на обочину и заглушил двигатель.
Сидел и смотрел на поток красных огней впереди.
Потому что вспомнил другой вечер. Осень девяносто восьмого. Съёмная двушка на Профсоюзной, герань на подоконнике, дребезжащий холодильник и женщина, которая варила мне чай на крошечной кухне.
Тогда я летел туда через весь город. Гнал, нарушал, бросал дела.
Потому что там меня ждали.
А теперь у меня дома тихо и холодно
И я сижу на обочине Каширского шоссе, тяну время и придумываю, куда бы ещё заехать.
Я набрал номер старого знакомого из риелторской компании:
— Привет. Мне нужна та квартира на Профсоюзной, которую ты сдавал мне в девяносто девятом. Нет, не снять. Купи её для меня. Цена — не вопрос.
Прошло несколько месяцев. Я выкупил эту квартиру и перенёс туда портреты Кати, её вещи, всё ещё хранившие её запах, и все её любимые мелкие безделушки. Это был чистый самообман, иллюзия, но именно она давала редкую возможность хотя бы ненадолго забыться. В этих стенах на мгновение казалось, что та Катя просто ненадолго вышла и вот-вот вернётся. Глупо, конечно, но иногда это действительно срабатывало.
И вот в этот самый мрачный период, когда земля уходила из-под ног, я случайно остановился возле сине-желтого металлического ящика в подземном переходе у станции метро. Я простоял там минут двадцать, просто гипнотизируя его взглядом. Подошел студент — засунул сотню. Подошел мужик в засаленной куртке — сунул пятьсот. Женщина с тяжелыми сумками — тысячу. Деньги текли в купюроприёмник непрерывным, звенящим ручейком.
В моей голове, выжженной долгами и проблемами будто сработал тумблер. Я смотрел на этот ящик и видел идеальную, абсолютную противоположность тому аду, в котором находился сам.Это был терминал
Полное отсутствие дебиторской задолженности. Человек сначала опускает в купюроприёмник настоящую, хрустящую купюру и только потом получает услугу. Никаких отсрочек, никаких обещаний «отдать в понедельник», никаких проштампованных актов сверки и судов. Каждая транзакция — это стопроцентная, мгновенная предоплата.
Нулевой товарный остаток и отсутствие сырья. Мне больше не нужно было закупать металл, платить за аренду огромных складов, бояться брака или того, что товар сгниёт и выйдет из моды. Продуктом в этом бизнесе была самá услуга передачи информации, а сырьём — обычный электрический ток и сотовый сигнал.
Исключение человеческого фактора. Металлический корпус не уходит в запой, не требует повышения зарплаты, не ворует из кассы, не увольняется в самый ответственный момент и работает двадцать четыре часа в сутки без выходных и перерывов на обед. Один единственный инкассатор мог легко обслуживать десятки таких точек.
Мгновенная мобильность и гибкость. Если цех на производстве оказывался убыточным, ты не мог просто так взять завод, сложить его в коробку и перевезти в другой город. С терминалом всё решалось за три часа: открутил четыре анкерных болта от пола, погрузил в багажник и переставил на триста метров ближе к пешеходному трафику.
Это был не просто очередной бизнес-проект — это был мой единственный шанс сделать глоток свежего воздуха и вырваться из липкого болота прошлых тупой продажи акций и вливание в в умирающий бизнес .
Страна была наличной. Пластиковая карта в кошельке москвича существовала ровно для одной операции — снять в банкомате всё до копейки в день зарплаты. Безнал в рознице был экзотикой, о которой писали в деловых журналах как о будущем, до которого мы, возможно, доживём. Зато у каждого второго в кармане лежала трубка, и число этих трубок росло с такой скоростью, что операторы не успевали печатать карты экспресс-оплаты. Человеку нужно было каждую неделю совершать одно и то же маленькое, скучное, обязательное действие: положить деньги на счёт. Сто рублей. Двести. Пятьсот, если дальний родственник в другом городе.
Это и был бизнес. Не «инновация», не «сервис» — а точка на перекрёстке человеческого маршрута, где неизбежное действие встречается с механизмом, который берёт за это свой процент.
Я считал на коленке, Пять месяцев окупаемость
Я подключил к делу Серёгу, и тут он проявил себя так, как никогда прежде.