Страница 130 из 168
— Здесь, — начал я, — платёжное поручение от седьмого ноября. Аркадий Александрович, это ваша подпись?
Он поднял голову.
Посмотрел на бумагу. Долго смотрел, секунд десять.
— Моя, — сказал он глухо.
— Хорошо. — Я перевернул страницу. — Тогда переходим ко второму эпизоду.
И вот тут я начал.
Я говорил минут пятнадцать. Спокойно, размеренно, без злости и без единого повышения голоса. Просто излагал: дата, документ, подпись, последствие.
Это была работа, которую я делал хорошо. Может, лучше всего на свете.
Аркадий не возражал.
Он просто сидел и слушал, как из него по кусочку вынимают всё, что он строил пятнадцать лет.
Я дошёл до девятой закладки.
И вдруг поймал себя на странном ощущении.
Мне было скучно.
Совершенно, беспросветно скучно.
Я держал в руках бумагу, которая ставила крест на человеке, — и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни азарта, ни даже удовлетворения от хорошо сделанной работы.
Пустота.
Я поднял глаза.
Аркадий сидел напротив, ссутулившись, и разглядывал свои руки. Старик. Просто старик в мятом костюме, которому сегодня хоронили единственного человека, знавшего его молодым.
За окном шёл снег.
Со стола на нас смотрел портрет Петра Васильевича в траурной ленте — он был снят в парадном мундире, с орденскими планками, с тем самым насмешливым прищуром.
Я вдруг очень отчётливо представил, как он на всё это смотрит.
Три часа назад мы стояли у его могилы. Втроём, в двух метрах друг от друга, и ни один не подошёл к другому.
А теперь сидим в его кабинете, за его столом, и я по бумажке зачитываю приговор.
— Игорь. — Сергей смотрел на меня. — Ты чего замолчал?
— Ничего.
Я перевернул страницу.
— Десятый эпизод. Договор поручительства от...
И остановился.
Потому что понял, что не хочу продолжать.
Не пожалел Аркадия — нет. Жалости к нему у меня не было ни капли, и после подсобки в торговом центре она вряд ли когда-нибудь появится.
Просто мне надоело.
Пятнадцать лет. Пятнадцать лет мы что-то делили, кого-то переигрывали, кого-то топили. Я построил бункер в Медведково. Отправил детей на другой континент. Сидел почти две недели в бетонной коробке и разбирал системный блок от скуки.
И ради чего?
Ради того, чтобы сегодня, в день похорон человека, который нас собрал, сидеть в его кресле и по бумажке добивать того, кто когда-то стоял со мной рядом на фотографии в углу?
Я закрыл папку.
— Что? — Аркадий поднял голову.
Сергей тоже смотрел на меня.
— Игорь, — медленно сказал он. — Ты чего?
Я не ответил.
Я сидел, положив ладонь на закрытую папку, и понимал одну простую вещь.
Победа у меня в руках. Полная, окончательная, документально подтверждённая.
И она мне не нужна.
Не потому, что я стал добрым. И не потому, что подобрел от похорон.
А потому, что я устал.
Устал так, как не уставал никогда за две свои жизни. От бумаг, от схем, от вечного просчёта на пять ходов вперёд, от привычки не садиться спиной к двери. От того, что четыре месяца не видел собственных детей.
Мне тридцать пять. У меня жена в Аргентине, две маленькие дочери, которые растут без отца, и старшая дочь, которая уже забыла, каково это — когда папа дома.
А я сижу тут и добиваю старика.
— Серёж, — сказал я. — А что было бы, если бы он сейчас сюда вошёл?
— Кто?
— Пётр Васильевич.
Сергей молчал.
Он посмотрел на портрет. Потом на меня. Потом снова на портрет.
И тяжело сел на подлокотник кресла.
— Влетело бы, — сказал он наконец. — Обоим.
— Троим.
— Троим, — согласился Сергей.
В кабинете снова стало тихо.
— Он бы сказал: вы что, охренели? — глухо проговорил Сергей. — Три взрослых мужика. В моём кабинете. В день моих похорон.
Он потёр лицо ладонью.
— Я его голос прямо слышу.
— И я.
Аркадий сидел и молчал. Но я видел, что он тоже слушает.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал я. — Я эту папку год собирал. По ночам сидел. Радовался каждой найденной бумажке, как ребёнок.
— И?
— И сейчас держу её в руках и не понимаю, зачем.
Я поднялся из-за стола.
Взял папку и подошёл к камину, где на решётке ещё лежала старая зола.
— Игорь, — быстро сказал Сергей. — Ты хорошо подумал?
— Нет, — честно ответил я. — Совсем не подумал.
Сергей подошёл ближе.
Он смотрел на меня очень внимательно.повернулся и ткнул пальцем в Аркадия.
— Но ты прав .Он был одним из нас. Пятнадцать лет. И Васильевич никогда бы его не бросил. Что бы он ни творил — не бросил бы, и ты это знаешь.
Аркадий поднял голову.
— Так что согласен, выключай свой калькулятор, — сказал Сергей. — И давай решать вопрос как нормальные люди. Чтобы он, — он ткнул пальцем в окно, в сторону кладбища, — спал спокойно.
Я стоял у камина с папкой в руках.
Год работы.
Я разорвал её пополам. Потом ещё раз. И ещё.
Бумага рвалась туго, толстой пачкой, и рвать её было физически тяжело.
Обрывки я бросил на решётку.
— Так? — спросил я, обернувшись к Сергею.
Он кивнул.
Один раз, коротко.
Аркадий смотрел на груду разорванной бумаги и молчал.
Он не сказал спасибо. Ни слова.
И я, если честно, был этому рад — потому что если бы он сейчас начал благодарить, меня, наверное, стошнило бы.
Мы не помирились.
Мы не пожали друг другу руки, не выпили и не сказали друг другу ничего хорошего.
Мы просто перестали воевать. Потому что кончились силы.
Я вернулся к столу и сел обратно в кресло.
— Ладно, — сказал я. — А теперь давайте по-новому. У нас есть три недели до собрания кредиторов, и если мы за это время ничего не придумаем, всё, что осталось от компании, уйдет с молотка.
Аркадий медленно поднял голову.
И впервые за этот день посмотрел мне прямо в глаза.
— Что предлагаешь? — хрипло спросил он.