Страница 127 из 168
Не знаю, сколько это длилось. По ощущениям вечность, по факту секунд тридцать.
Меня держали, поэтому упасть я не мог. И вот это было хуже всего: тело не могло сложиться, свернуться, уйти от удара. Оно просто принимало.
Потом отпустили, и я сложился. Опустился на колени, упёрся ладонями в грязный кафель и попытался вдохнуть.
Вдоха не получалось. Совсем.
Аркадий присел рядом на корточки.
Его начищенные ботинки оказались прямо перед моими глазами. Дорогие. Английские.
— Запомни, гнида, — сказал он тихо. — Ты сейчас живой только по одной причине.
Он помолчал.
— Я не забыл Германию. Не забыл, как мы сидели втроём в том номере в чёрный понедельник и я боялся дышать. Не забыл, как встречал тебя в роддоме вместе с Петром Васильевичем. Лену. С Алиской на руках.
Его голос сорвался и тут же выправился.
— И как ты лежал серый после смерти Лены, с пустыми глазами, и не жрал днями, — тоже не забыл.
Я молчал. Не потому, что не хотел ответить. Просто дышать было нечем.
— Так что не думай, что ты самый умный, — сказал Аркадий. — Я всё помню. Всё до последнего дня.
Он поднялся.
— Но если ты ещё раз сделаешь мне такую подставу — клянусь, меня не остановят даже твои дети. Я тебя урою. Ботинки развернулись и ушли.
Дверь закрылась.
Не знаю, сколько я простоял на четвереньках. Может, минуту. Может, пять.
Потом кое-как поднялся, держась за стеллаж, и добрёл до раковины.
Из зеркала на меня смотрел человек с серым лицом
Я умылся холодной водой. Оперся о раковину и постоял ещё немного, пока не выровнялось дыхание.
Потом ощупал бок.
Рёбра, кажется, целы. Больно, но целы: перелом я бы почувствовал сразу, там боль другая, острая, с прострелом при вдохе.
Я застегнул куртку, поправил кепку, вытер лицо рукавом.
И пошёл.
Через ресторанную зону, мимо витрин, мимо игровых автоматов, где по-прежнему визжали дети. Медленно, ровным шагом, никуда не торопясь.
На улице шёл снег.
До метро я дошёл за десять минут, дважды остановившись — сначала у ларька, сделав вид, что рассматриваю витрину, потом просто у столба.
В вагоне сел и закрыл глаза.
Проехал свою станцию. Проехал следующую. Вышел через три, поднялся наверх, перешёл на другую линию и поехал обратно.
Двор с гаражами я осматривал минут пятнадцать, прежде чем подойти к «фиату».
Стоял в тени за трансформаторной будкой и смотрел.
Машина как машина. Снег на капоте лежит ровно, следов вокруг нет, кроме собачьих. Ни одного человека во дворе, ни одной чужой машины с работающим двигателем.
Только потом я подошёл, обошёл её кругом, посмотрел под днище и на колёса.
Чисто.
Сел за руль, завёл с пол-оборота и поехал.
Ехал я, разумеется, не домой. Сделал два круга по району, дважды свернул во дворы, один раз остановился и подождал минут семь.
Хвоста не было.
И только когда я загнал «фиат» в дальний двор в трёх кварталах от Медведково, заглушил двигатель и остался в темноте один, я наконец разжал руки на руле.
Пальцы замерзли
Меня трясло.
Не от страха — от адреналина, который наконец пошёл на спад и теперь выходил вот таким мелким, унизительным дрожанием.
Я сидел в холоной машине, смотрел на заснеженное лобовое стекло и думал одну-единственную мысль.
Правила существуют не для того, чтобы их не нарушать.
Они существуют для того, чтобы им следовать.