Страница 12 из 168
Она выдвинула соседний стул и села. Без спроса, как человек, который имеет на это право.
— Спасибо, — сказала она ровно. И тут же: — Ты стал говорить комплименты вовремя. Раньше ты этого не умел совсем.
— Научился.
— Плохой признак. — Она чуть склонила голову набок. — Мужчины учатся говорить приятное либо когда им очень хорошо, либо когда очень плохо. И судя по стакану — второе.
Я промолчал.
— Вы поссорились? — спросила она уже без всякой иронии.
— Хуже. Расстались. Окончательно.
Ленка выпрямилась. И на секунду — я это видел — в её глазах мелькнуло злорадство. Тёплое, живое, честно заслуженное. Она имела на него полное право.
— Значит,все таки не только у меня.. — тихо произнесла она. — А я, знаешь, полтора года была уверена, что ты не ошибаешся. Что у тебя внутри вместо этого — она постучала по груди- арифмометр.
— Обидно такое от тебя слышать- горько улыбнулся я
— Нет. Обидно было мне в десятом классе. — Она аккуратно поправила манжет. — А сейчас просто любопытно посмотреть, как это выглядит, когда ты не справляешься.
Она смотрела на меня спокойно, изучающе, не отводя глаз. И я вдруг понял, что мне нечем ей ответить, она знала меня до того, как я стал таким.
Злорадства ей хватило ровно на полминуты.
Потому что дальше она увидела то, чего не видел никто: промёрзшую насквозь пустоту за злым лицом. И — надо отдать ей должное — не стала этим пользоваться.
— Ну и дурак же ты, Игорь, — сказала она наконец. Без всплеска, без театра — как ставят диагноз. — Господи, какой же ты дурак.
— Почему?
— Потому что ты всё считаешь. — Она пожала плечом. — Ты всегда всё считал, ещё за партой.Когда мы были вместе. Просчитывал ходы, варианты, последствия. И у тебя это отлично выходит — не спорю, у тебя всегда выходило. Только вот беда, Пахомов: живого человека нельзя просчитать. Его можно только не отпустить. Это единственное действие, которое там работает. А ты вместо этого, я уверена, стоял и думал, как правильнее поступить.
Она была абсолютно права, и от этого стало совсем скверно.
— И ведь ты её потерял не потому, что не любил, — добавила она тише. — А потому, что решил, будто правильно — это что-то важное. В твоём возрасте это ещё простительно. Через десять лет будешь вспоминать и поймёшь, что за идиот я был.
Она помолчала, потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь — крепко, без всякого кокетства.
— Смотреть на тебя тошно. Сидишь, как на собственных поминках, под этих несчастных лабухов, которые пятый раз убивают «Lady in Red». — Она кивнула на мою рюмку. — Плесни и мне. У меня, между прочим, день рождения. Имею право выпить с человеком, который мне когда-то нравился.
— Когда-то?
— Не наглей, Пахомов. — Она впервые улыбнулась по-настоящему. — Тебе сегодня и так много досталось.
Дальше был просто ресторан.
Тосты, чьи-то чужие поздравления, тёплая водка в гранёных рюмках. Лабухи наконец подобрали ноты, и Ленка потянула меня танцевать. Медленный танец в зале, где пахло табаком, духами и кухней
Она была близко. Так близко, что я слышал её запах — не духи, а тот, свой собственный, который помнишь всю жизнь. Её ладонь лежала у меня на плече, и в какой-то момент я почувствовал, что она перестала дышать.
Я посмотрел на неё.
В огромных, влажно блестящих глазах стояли слёзы. Она их не вытирала и не прятала, просто смотрела на меня снизу вверх — открыто, беззащитно, без единой своей обычной колкости. И губы у неё были приоткрыты.
Так близко, что достаточно было наклонить голову.
Я не наклонил.
Не потому, что не хотел — хотел, и ещё как. Просто ясно понимал: сегодня вечером я потерял Марину, а через час перепрыгнуть к Ленке — значит признать, что всё, что было, ничего не стоило. Что я и правда такой, каким меня считает её мать.
Мы расстались. Да. Но не так.
Я осторожно, ладонью, отвёл её волосы со лба. Дотанцевали молча.
Она всё поняла и ничего не сказала