Страница 104 из 168
Потому что у меня были даты.
Не прогнозы, не ощущения, не аналитика с графиками. Точные даты, когда что посыплется и в каком порядке.
Он получал империю накануне обвала.
А я — свободные деньги накануне распродажи.
Он думал, что забирает руль.
На самом деле он забирал корпус машины, а я оставлял себе двигатель, ключи и карту дорог.
Если честно, ничего сложного там не было. Всё сводилось к простой смене табличек на дверях.
Акции ведь не лежат в сейфе, как золотые слитки. Это просто записи в электронном реестре, и вся их принадлежность держится на одной строчке: кто держатель.
Меняем держателя — и бумаги переезжают, не сдвинувшись с места.
Дальше пошла обычная механика, которую нам когда-то в шутку описал один франкфуртский банкир: чтобы след потерялся, его нужно не заметать, а разбавлять.
Сначала я сменил брокера. Наш прежний, солидный и с офисом на Манхэттене, передал портфель другому — тоже вполне уважаемому, но уже с базой в Чикаго. Причина указана самая скучная: пересмотр условий обслуживания, комиссии, всё как у людей.
Через два месяца портфель ушёл третьему брокеру, уже в Женеве. Переход оформлен как оптимизация налогового режима.
Ещё через полтора месяца — четвёртому, во Франкфурт. Держателем к тому моменту значилась уже совсем другая структура, никаким документом с нашим холдингом не связанная.
Четыре звена, три юрисдикции, ни одной сделки за наличные и ни единого повода для вопроса. Каждый переход по отдельности выглядел абсолютно рутинно. Такие переоформления в любой крупной группе идут десятками в год.
И только если сложить их вместе, в правильном порядке и с датами, становилось видно, что бумаги плавно, тихо и совершенно легально уплыли из-под холдинга.
Складывать было некому.
Иногда, конечно, приходили финансисты.
Люди у нас работали неглупые, и время от времени кто-нибудь садился напротив меня с папкой и осторожно говорил:
— Игорь Валерьевич, тут у нас по одному контуру не бьётся.
— Что именно?
— Да вот, портфель переоформлен на новую структуру, а в реестре она проходит как ассоциированная. И непонятно, чья теперь переоценка. Может, я чего-то не понимаю.
— Всё вы понимаете правильно, — говорил я. — Это французская схема, идёт от партнёров. Мы вынуждены соблюдать их требования по раскрытию, иначе они выходят из проекта. Оставьте как есть, я согласую с аудиторами.
Человек кивал и уходил.
Через месяц приходил другой, с другой неувязкой. Ответ был другим, но такой же скучный и убедительный: требования банка-кредитора, условия немецкой стороны, подготовка к аудиту.
Никто ни разу не усомнился. И не потому, что все были дураками.
А потому, что корпорация в это время зарабатывала неприлично много.
Нефть шла вверх, экспортная выручка росла, заводы приносили деньги, отчётность блестела. В такой ситуации никто не станет копать под человека, который эти цифры и обеспечивает. Придёт финансист к Аркадию, скажет: у Пахомова непонятная переоценка по одному контуру. И услышит в ответ: у Пахомова прибыли по акциям уже квартал нет а мы летим вперед как ракета иди работай.
Так оно и было.
Ну а сам Аркадий в эти бумаги не смотрел вообще.
Не потому, что не мог. Просто ему было неинтересно.
Он в те месяцы уже видел себя олигархом. Не бизнесменом, не собственником — именно олигархом, с большой буквы, как в журналах. Клубы, приёмы, нужные знакомства, разговоры о том, кому какой актив достанется. Он покупал заводы, как женщины покупают туфли: не потому что нужно, а потому что подвернулось.
Какой-то там портфель акций на американской бирже? Скучная бухгалтерия. Мелочь, бумажки, цифры на экране.
Он даже примерно не представлял, сколько на самом деле лежит на этих счетах.
И в этом была вся прелесть положения.
Человек, который каждый день проходил мимо сейфа, был абсолютно убеждён, что настоящие деньги — это бумажные деньги которые лежат в сейфе ,а деньги давно превратились в электронные записи в компьютере