Страница 75 из 77
На постели же лежал скелет, обтянутый кожей. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали, как каменные выступы. Руки, покоившиеся поверх одеяла, были тонкими, с проступающими венами и сухожилиями. Кожа приобрела сероватый оттенок, почти прозрачный на висках, где синие жилки просвечивали насквозь. Глаза были закрыты, и если бы не слабое движение грудной клетки, я бы решил, что мы опоздали.
Виктор остановился в дверях. Я видел, как охотник уставился на фигуру в кровати и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Его рука непроизвольно потянулась к сабле на поясе, хотя угрозы здесь не было никакой.
Я зашёл первым. Встал у стены, оставляя пространство между Виктором и кроватью. Мне пока лучше держаться в стороне. Наблюдать и оценивать обстановку. Первый ход за Виктором, всё-таки это его отец.
Кузьмич остался за дверью и прикрыл её за нами, пожелав нам удачи.
Северский пошевелился. Его голова медленно повернулась в нашу сторону, и веки дрогнули. Он пытался открыть глаза, но давалось ему это с заметным усилием.
— Кто здесь? – голос у него был севший и хриплый.
Виктор сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился у изножья кровати.
— Не помнишь, как выгнал меня? – произнёс он. – Как Павла проклял?
Глаза Северского наконец открылись, мутные, с желтоватыми белками. Несколько секунд он просто смотрел на Виктора, и я видел, как зрачки медленно фокусируются, как лицо меняется от непонимания к узнаванию.
— Виктор.. – выдохнул он. – Витька..
— Я, – коротко подтвердил охотник.
Северский попытался приподняться на локтях. Тело не слушалось его, руки тряслись, и он снова упал на подушку. Из горла вырвался сухой кашель, продолжавшийся секунд десять.
Я непроизвольно отметил, что в мокроте мелькнула тёмная прожилка. Нехороший признак. Лиза наверняка смогла бы поставить диагноз по одному этому кашлю. Жаль, что её здесь нет.
— Помню, – наконец сказал Северский, когда кашель утих. Голос его сел ещё сильнее. – Всё помню, Витька. Сын мой..
— Вот как, – Виктор скрестил руки на груди. – Раньше ты помнил по-другому. Раньше ты говорил, что нашей крови в твоём роду не бывать. Мы с Пашкой для тебя были мусором. А матушку ты и вовсе за человека не считал.
Северский лежал, глядя в потолок. Грудная клетка еле двигалась. Каждый вдох давался ему с трудом.
— Злобы было во мне много, Витька, – произнёс он. – Столько злобы, что я и сам не понимал, откуда она бралась. Злился на тебя, на Пашку, на весь мир. А на тебя, – он повернул голову к Виктору, – особенно сильно. Потому что ты слишком на меня похож. Каждый раз, когда смотрел на тебя, видел себя. Молодого и упрямого. Мне от этого только хуже делалось.
Я стоял у стены и молча наблюдал. Пока мне вмешиваться рано. Пусть Виктор ведёт разговор. Мне нужно понять, насколько Северский искренен, прежде чем выкладывать свои карты.
В переговорах существует правило: пока оппонент говорит, ты получаешь информацию. Как только начинаешь говорить сам, ты начинаешь её отдавать. Поэтому я молчал и слушал. И смотрел. На руки Северского, которые вцепились в край одеяла. На его лицо, на котором читалась настоящая мука, а не актёрская. Я повидал достаточно притворщиков в корпоративных кабинетах, чтобы отличить одно от другого. Этот человек мог быть мерзавцем, но прямо сейчас он не играл роль.
— Зачем брата проклял? – голос Виктора звучал спокойно, но я знал его достаточно хорошо, чтобы расслышать за этим спокойствием натянутую до предела струну.
Северский горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой и жалкой на этом осунувшемся лице.
— Пора тебе узнать правду, – сказал он. – Не хочу её в могилу уносить..
— Правду? – Виктор качнул головой. – Последний раз, когда я слышал от тебя “правду”, она стоила Пашке долгих лет жизни в шкуре зверя.
— На смертном одре врать смысла нет, Витька. Скоро отвечать перед землёй, а она лжи не терпит, ты это знаешь. Наша кровь от земли, в землю и уйдём. Выслушай.
Виктор несколько секунд стоял, покачиваясь с пятки на носок. Борьба внутри него была очевидна: одна часть хотела развернуться и уйти, вторая, та, что тринадцать лет искала ответы, требовала остаться.
Потом он вытащил из угла стул, поставил его рядом с кроватью и сел. Стул скрипнул под его весом, и Виктор положил руки на колени.
— Говори, – бросил он.
Сергей Викентьевич собрался с силами. Каждое слово давалось ему тяжело, и между фразами он делал паузы, хватая воздух ртом.
— В нашем роду есть проклятье. Родовое. Старое, въевшееся в самую кровь. Оно мучило меня с юных лет. Злоба, о которой я говорил, она не моя. То есть.. отчасти моя, конечно. Я и сам не ангел, Витька, не буду тебе врать. Но проклятье усиливало всё дурное во мне стократно. Превращало в яд. Я с годами всё больше терял контроль над собой.
— И оно обращало тебя в монстра, – догадался Виктор.
— Да. Но моя кровь чистая, неразбавленная. Я мог с проклятьем хоть как-то бороться.. Пока зверь не начал пожирать меня изнутри. Даже когда он ушёл, я всё равно чувствовал эту ярость..
— Поэтому ты решил перекинуть проклятье на Пашку, – продолжил за него Виктор. – А он бастард. Не смог сопротивляться. Обратился один раз и навсегда.
Северский закрыл глаза.
— Да, – признал он. – Обставил всё так, чтобы выглядело как случайное обращение. Мол, дикая магия, нестабильная кровь, бывает с бастардами. Никто не заподозрил. А когда Пашка обернулся у меня во дворе, я.. Пришлось вас выгонять. Всех. Потому что если бы кто-то из лекарей начал копать, они бы докопались до истины.
— Это не объяснение, – отрезал Виктор. – Ты спихнул свои проблемы на четырнадцатилетнего мальчишку.
Северский не стал спорить. Я отметил это. Человек, который оправдывается, всегда пытается возразить. Северский принял обвинение молча. Это говорило либо об искреннем раскаянии, либо о том, что у него просто не осталось сил на споры. В любом случае для моих целей разница невелика.
— Знаю. Думал, что потом почувствую облегчение. Свободу. Что злость наконец отступит. Но она не ушла. К ней добавилось только сожаление. И оно росло. Каждый год всё сильнее, пока не стало тяжелее самого проклятья, – сказал Северский, затем снова закашлялся.
Я стоял у стены и внимательно слушал. В голове выстраивались связи, которые раньше не складывались в единую картину.