Страница 44 из 75
Я не стал спорить. Десять минут мне вполне хватало. Сначала разогрел кисти и локти, потом плечевые суставы. Несколько раз сделал махи руками, наклоны и приседания, разогнал кровь лёгким бегом на месте. После этого немного потянул плечевой пояс, поясницу и ноги.
В моём времени любой нормальный тренер объяснил бы это ещё проще: разминка нужна не для того, чтобы потянуть время перед нормативом. Она постепенно подготавливает мышцы, связки и суставы к нагрузке. Особенно если через минуту тебе предстоит взяться за шестнадцатикилограммовую гирю и работать одной рукой. Кроме того, после разминки тело начинает лучше слушаться. Движение становится свободнее, а риск дёрнуть мышцу или сорвать технику заметно уменьшается.
Наконец я перехватил дужку, качнул гирю между ног назад, разгоняя её, и мощным движением корпуса вытолкнул вверх. Хрустнуло в плече, но пуд послушно взлетел над головой.
— Один, — отчеканил физрук.
Гиря пошла вниз, я самортизировал вес ногами, снова подсел и вытолкнул. Главное было поймать ритм и не забывать дышать: вдох на опускании, резкий выдох на усилии.
— Пять... Десять... — голос Семёна Игнатьевича потерял былую ехидцу.
Во взгляде мужчины я заметил всё возрастающий интерес. Я не «выжимал» снаряд силой, а работал как пружина, четко включая квадрицепсы и ягодицы. На двадцатом повторении дыхалка все-таки дала о себе знать. Сердце застучало в ушах, а ладонь начала гореть. Все-таки это тело к подобным упражнениям не было готово.
— Двадцать три... Двадцать четыре... — Семён Игнатьевич подался вперед.
Сцепив зубы, я сделал финальный подсед и буквально вырвал гирю вверх на прямую руку. Ноги слегка задрожали, но вес я зафиксировал четко.
— Двадцать пять! — заорали позади меня парни, следившие за нашим противостоянием.
Я аккуратно опустил чугунину на пол. Рука гудела, ладонь покраснела, а дыхание сбилось к чертям.
Семён Игнатьевич убрал секундомер в карман.
— Техника у тебя странная, Жериков. Швунгуешь много ногами. Но силовой импульс держишь правильно. Ладно. Допуск я тебе подписал. Свободен.
Вечером дома я пожаловался Василию на произвол преподавателя.
— Мне бы твои проблемы, — отмахнулся друг. — Меня вот в отпуск не пускают. Летом, когда мужики из механического цеха целыми бригадами на море в Геленджик уезжали, мне вроде как было не положено. Осенью Николай Степанович лично просил: «Татаринов, потерпи, полиэтилен только запускаем».
— И что директор сказал насчёт твоего отпуска? — уточнил я.
— Сказал, что экструдер капризный, кроме меня, на заводе никто настроить не может. Попенял, что я и без того два раза в год ухожу на сессии. И тут же согласился, что высшее образование мне нужно. В общем, я поставил условие, что в августе пятьдесят седьмого я получаю свои законные четыре недели отпуска. А за этот год так и быть, согласен получить денежную компенсацию.
— Смело, — усмехнулся я. — И как директор?
— Покряхтел, за голову похватался, на коньяк в шкафу покосился, но резолюцию «В приказ, август» вывел.
Обсудить дальше тему отпусков мы не успели. Дверь в коридоре хлопнула, послышался тяжёлый шаг и комнату ввалился гигантский Иван Михайлов.
— Как дела, парни?! — радостно завопил он, вызвав у меня некие подозрения.
Я даже принюхался, не пахнет ли от него алкоголем. Впрочем, он сейчас в институте опыты проводит и пропахся суслом, так что не понять, употреблял он его внутрь или просто рядом стоял.
— Васька отпуск он себе на лето выгрыз, — рассказал я. — Через ультиматум. А у тебя как дела? Баба Лиза ворчит, что ты печку на кухне оккупировал со своими деревяшками.
— Не деревяшками, а научными образцами кавказского дуба! — поправил Медведь, усаживаясь на стул, который под его весом жалобно скрипнул. — Я тут в лабе настоял ординарное вино на термообработанной щепе. Так Николай Александрович Валежников, завкафедрой нашей, как попробовал — аж глаза зажмурил. Пахнет, говорит, как классное марочное пятилетней выдержки! Кричал, что это переворот в советском виноделии, экономия миллионов рублей на бочковой таре!
Иван победоносно ухмыльнулся.
— Валежников меня теперь только что на руках не носит. И то ровно по той причине, что веса во мне сто двадцать килограмм, хребет сломает. Но тему продвигает на ура. Кстати, Жериков, твоя Тоня-староста сегодня в коридоре меня поймала, пытала с пристрастием: «Правда ли, что твой друг Валентин одной левой пудовую гирю перед Семёном Игнатьевичем крутил?» Сказал ей, что рука была правая. Так что, Валя, готовься — девчонки с твоего курса уже делят, кто тебе конспекты по процессам и аппаратам отдаст.
Настроение у Медведя явно зашкаливало, и, как я успел заметить, дело было не только в удачных опытах с вином и признании Валежникова. Ванька буквально светился изнутри.
— Так, Михайлов, колись, — я прищурился, глядя на его довольную физиономию. — Чего сияешь как начищенный таз?
Медведь вдруг густо покраснел, отчего его уши стали пунцовыми. Василий отвлёкся от своего остывшего чая и с любопытством уставился на Ивана.
— Да ладно тебе, Валь... В общем, влюбился я, парни, — пробормотал Медведь. — Нашел... ну, то есть, встретил в институте одну девочку. С первого курса, Наташа зовут. Птичка прямо, хрупкая такая.
— Ого, — подал голос Татаринов. — И где ты эту птичку откопал, Медведь?
— Да в библиотеке, учебники помогал донести, — с мечтательным выражением на лице сообщил Иван. — Она местная, краснодарская. В общем, Валь, я чего подумал. Я же у тебя живу. Можно я Наташу в это воскресенье к нам приглашу? Познакомить хочу. Посидим нормально, чай попьём. Вы как, не против?
— Ну ты даешь, Иван, — я рассмеялся, похлопав великана по плечу. — Да ради такого дела мы с Васькой в воскресенье парадные костюмы наденем. Приводи, конечно. Главное, бабе Лизе заранее скажи.
Воскресное утро началось с невиданной суеты. Иван, который обычно передвигался по дому с неторопливостью сытого мамонта, сегодня летал по коридорам, снося углы, предлагая помощь то бабе Лизе, то маме.
Мама же подошла к делу с присущей ей интеллигентной основательностью. Она лично протерла фарфоровый сервиз и выставила на стол вазочку с домашним вареньем. Не иначе влияние Зои Леопольдовны сказывалось. Васька тоже выбрался из своей комнаты непривычно чистым и причёсанным, и теперь сидел в углу, наслаждаясь зрелищем.