Страница 78 из 99
Мое меню
Как я уже говорил раньше: утром – половник почти черного кофе и ломтик хлеба, в полдень – миска супа (да простит его Господь), а вечером – половник кофе. Раз в две недели – полпачки маргарина. Ни одна уважающая себя свинья не ела столько очистков, сколько съел я. В ноябре и декабре 1944 года, равно как в январе, феврале, марте, апреле и вплоть до 5 мая 1945 года, моей основной пищей были картофельные очистки.
Я покупал их за полсигареты у тех, кто чистил картошку на кухне. Не раз, к моему большому сожалению, они были слишком тонкими. А сигареты я получал в награду за хорошую работу. По субботам Oberkapo
[30]
[Главный «капо» – привилегированный заключенный. – Прим. пер.]
помечал – «заслужил награду», и по воскресеньям раздавали сигареты. Иногда мне давали три штуки, иногда пять, но очень часто – совсем ничего.
В первые месяцы 1945 года у меня развилась флегмона! Ты, наверное, не знаешь, что это такое? Так вот, на обеих ногах, на икрах, появились язвы размером с наручные часы, из которых тек густой желто-зеленый гной. Вроде той жидкой смазки для автомобильных осей. Я, конечно же, не пошел в лазарет, избави Господи. Я отрывал бумагу от мешков с цементом – они были сделаны из нескольких слоев. Выбрасывал первый, слой с самым плотным цементом, и обертывал следующими свои раны, обматывая ногу проволокой. А поскольку на мне жило неисчислимое количество вшей, они забирались в эти язвы, так как там было тепло и много вкусной еды.
По нескольку раз в день я разматывал бумагу и маленькой чистой палочкой выкидывал вшей из язв, и так снова и снова. А вечером, прежде чем лечь спать, вместо короткого чтения на ночь я устраивал охоту на вшей, которыми кишели моя рубашка, одежда, тело, волосы, уши и все, что ты только можешь представить. Каждый раз я ловил сто, сто двадцать или сто пятьдесят вшей различных цветов и размеров. Поскольку мое тело слабело из-за нехватки витаминов и все хуже сопротивлялось холоду, я сделал себе жилет из мешка из-под цемента. Прямо как средневековый рыцарь в стальной кольчуге. Я обрезал мешок с боков, укоротил его и вырезал овальную дыру для головы. Сейчас я ношу жилет, а тогда натягивал поверх рубашки мешок из-под цемента. Он защищал грудь и спину, а бока были открыты, ничто не ограничивало свободу движений.
Я тут вот что подумал. Я столько бегал голышом по всяким Appellplatz, что, по сути, мне стоило бы вступить в клуб нудистов.
Но за все это время я ни разу не схватил даже насморка.
Я только недавно обнаружил фото «лестницы смерти» в Маутхаузене, которую отец описал в письме.
«Лестница смерти» нацистского концлагеря Маутхаузен в Австрии.
© CBW/Alamy/Legion-Media
В 2002 году я был со съемочной группой в Израиле по случаю презентации «Пианиста». По этому поводу нас пригласил Институт «Яд ва-Шем». И его директор признался мне, что, несмотря на то что прошло много лет, им продолжают поступать свидетельства и документы того времени. И среди них было, например, полное досье узников Маутхаузена – оно попало в руки военных британской армии, участвовавшей в освобождении лагеря. Директор отвел нас в архив, где огромное досье было тщательно упорядочено по национальностям и в алфавитном порядке. Двести тысяч узников прошли через Маутхаузен, девяносто тысяч из них были убиты. Тут же отыскалась карточка отца. Я был потрясен, с каким изяществом и административной дотошностью были составлены эти документы. Я отметил, что отец солгал о дате своего рождения – он убавил себе шесть лет – и о своей профессии: он назвался слесарем.
Письмо отца, которое вы только что прочли, разумеется, произвело на меня сильнейшее впечатление. А главное – я почувствовал, что было бы досадно ограничиться только этим. И попросил отца написать продолжение. Он не хотел. Я настаивал – даже предложил заплатить ему. Он улыбнулся: «Это становится интересно». И вновь взялся за работу.
Как ты и просил, изложу на бумаге еще одну серию воспоминаний, которые подсказывает моя память, чтобы дополнить работу, начатую в Калифорнии в январе этого года.
В 1937 году по возвращении в Польшу сначала мы жили вместе с моей матерью и братьями в доме 25 по улице Сарего. Через некоторое время мы сняли квартиру на улице Уженднича
[31]
[Роман Полански не помнит улицу Уженднича, но во всех подробностях помнит квартиру на улице Коморовского, в другом месте Кракова.]
, а когда в 1939 году ситуация стала опасной, уехали оттуда и снова поселились у моей матери. Она всегда говорила: «Война, лучше держаться вместе».
В первом квартале 1939 года Аннетт переехала в Варшаву и поселилась у своей тети, то есть у сестры твоей мамы. Сначала она работала в какой-то конторе на вспомогательной должности, а потом играла в массовке в нескольких фильмах Миши Вашиньского
[32]
[Михал Вашиньский, настоящее имя Моше Вакс (1904–1965) – польский актер и кинематографист.]
.
Как часто бывает в жизни, сосуществование невестки и свекрови, то есть моей жены и моей матери, не сложилось, так что мы с твоей мамой решили уехать в Варшаву. Несколькими месяцами ранее я отправился в Варшаву и снял квартиру в новостройке, где еще не до конца доделали сантехнику. Предполагалось, что хозяйка дома напишет мне в Краков, когда работы будут закончены и можно будет заселяться. Она так этого и не сделала, потому что, когда 1 сентября 1939 года разразилась война, польская нация разлетелась, как стая голубей от сокола.
Я так и не получил обратно свой задаток, а когда пришел пешком из Люблина в Варшаву, то обнаружил маму, тебя и Аннетт в недостроенном доме без мебели и техники. Наша мебель, совершенно новая, отличная обстановка для трех комнат и кухни, оставленная в Кракове на складе компании Hartwig, была конфискована немцами (а именно эсэсовцами). В любом случае мы потеряли бы все, потому что польские евреи лишились не только имущества, но и жизни.
Вы с мамой уехали в Варшаву, а я с братьями остался в Кракове. Когда я провожал вас на краковском вокзале, устроив с трудом в переполненном вагоне, твоя мама сказала мне: «Увидимся ли мы в этой жизни?»