Все пройдет

«Не знаю. Но я разочарован».

«Мы познакомились на рок-концерте, забыл»?

Артём вышел из сети, и больше с ним мы никогда не общались и не виделись.

Моя жизнь, начала казаться мне нелепицей. Меня обвиняли в том, что я «слишком хорошая» и это моя маска. В том, что я не принцесса. Я и раньше такой была, но сейчас чувствовала от этого горечь во рту. Я не хорошая и уж точно не принцесса и никого не заставляла поверить в это, сами что-то там напридумывали, а обвиняют в этом меня. Что я делаю не так?

В день, когда мы ездили на водохранилище, Антон сказал: «Каждый человек важен и нужен, даже самый маленький, и внутри него может оказаться сокровище». Мне отчаянно хотелось сейчас, чтобы во мне разглядели хоть толику хорошего, ведь она же есть, наверное…

Как ты, Антон? Где ты? Как хочется услышать твой голос. А ведь можно просто позвонить… но не мне. Кто-то счастливый может.

Новый год я отмечала дома, хотя Мила и звала к себе в гости, но мне не захотелось пересекаться с Костей, поэтому я осталась вместе с бабушкой, братом и его семьёй. Бабушка приготовила свою фирменную пиццу и жареную курицу в духовке. Мы поужинали, а в полночь поздравили друг друга с Новым годом. В час все легли спать, а я смотрела по телевизору до утра новогоднюю программу-спектакль по мотивам повести Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Утром, проснувшись позднее всех, я зашла на кухню. Бабушка, как обычно, там хлопотала.

- С Новым годом, бабушка. -я подошла к ней и крепко обняла.

- С Новым годом. -и она обняла меня в ответ, пухлыми руками. В диване, суп, я разогрела, возьми.

- Где-где? В диване? —засмеялась я.

- Что? Почему в диване? —ответила удивлённо она.

- Доставай и будем праздновать. —она задумалась. -Праздновать… А что праздновать? — она размышляла, опираясь рукой на низкий холодильник «Бирюса».

- Новый год же! Ты чего прикалываешься, Ба?

- Уже Новый год? Так быстро. Мы же вчера копали картошку.

- Ты что-то путаешь.

- Да, нет же, ну что ты меня разыграешь. —она начинала сердиться.

А мне стало не смешно.

На следующий день бабушка забыла моё имя, потом своё, какой сегодня день, год, левая рука онемела, мы вызвали врача и её увезли в больницу.

31 января она навсегда закрыла свои бездонные голубые глаза. А я снова справилась. Я уже знала как. Слёз не осталось, и я просто продолжила учиться.

Отношения с братом-опекуном стали ещё хуже. При бабушке хоть как-то мы общались, а сейчас полный игнор. Если за стенкой никто не скандалил, мне казалось, что там кого-то убили. Брат уходил на работу, она орала и обзывала своего сына, Рому дебилом и другими грязными словами.

Мой живот каждый раз болезненно скручивался в спазмах от криков. Однажды я не выдержала и зашла в их часть квартиры.

-Пожалуйста, перестань, это невыносимо! Он же твой сын. Почему ты так его ненавидишь?

-Тебя шалаву забыла спросить. Закрой дверь!

-Ты что такое говоришь? Если бабушка была бы жива, она выгнала бы тебя за такие слова!

-Только вот она сдулась, так что, смотри, как бы и ты не отправилась вслед за ней.

От злости у меня потемнело в глазах. Я хотела вырвать ей все волосы, и выцарапать глаза. Мысленно я уже всё это сделала с ней, потом представила её старой одинокой бабкой с засаленными патлами на голове, в грязном халате и дырявых носках и подумала, что ей и так в жизни достанется. А мне нужно немножко потерпеть. Как помочь Роме, я не знала. Брату я рассказала, как она обращается с сыном, но он не поверил.

На следующий день, когда я мыла посуду, она прижала меня локтем к стене, на кухне, с узким пространством между раковиной и холодильником, и сказала: «Ещё раз стуканешь, будешь жить на улице».

Надежда, на то что они согласятся разменять квартиру на две однушки утекла, как вода в слив раковины.

В понедельник я зашла в школьный кабинет соц. работника и спросила, что мне делать.

-Понимаете, я не могу так больше жить. Помогите мне, Ираида Дмитриевна.

-До восемнадцати он твой опекун, поэтому потерпи, осталось немного. — спокойно ответила уставшая седая женщина в очках.

-А что будет после восемнадцати? —спросила я, не понимая, как это мне поможет.

-Ну ты сможешь жить самостоятельно. — снимая очки и потирая глаза, сказала она.

-А где мне жить, если он не хочет продавать квартиру? — ощущение бесполезности разговора начинало раздражать.

-Мне даже общежитие не дадут, я узнавала, если есть городская прописка.

-А что я должна сделать? —безразлично отвечала она. -За тобой по документам закреплена жилплощадь, на неё наложен запрет на продажу до твоего совершеннолетия. А дальше, только договариваться. Если не хочет продавать. Никто его не заставит, она же не приватизирована. Поэтому даже свою долю выделить и продать по закону ты не сможешь.

-Вы всегда говорили на всех собраниях, обращайся за любой помощью, вот я прошу, и вы советуете мне потерпеть. - произносить слова становились сложнее, из-за давящей боли в горле.

-А люди живут и хуже, —говорила она, листая потрёпанный журнал со схемами для вязания крючком.

-Хуже. Это вы про бомжей?

-Ну, да. —она отвечала, разглядывая картинку вязаной фигурки Буратино. -Знаешь, что, поставь на дверь своей комнаты замок и живи себе спокойно.

-Вдруг они замок поменяют на входной двери? Или выгонят меня?

-С пропиской не имеют права.

-А если она что-то сделает мне?

-Не переживай, ничего она тебе не сделает. -рассмеялась женщина, повидавшая истории. -Зайди к нашему физруку, он тебе скажет какой купить замок. Как купишь, он поставит, заплатишь ему сколь-нибудь.

Я попрощалась и вышла из кабинета.

У меня свой холодильник в комнате, в котором бабушка хранила разные заготовки, теперь в нём лежат мои продукты, которые я покупаю на «сиротские выплаты», перечисляемые социальной защитой на мой счёт. Теперь замок в комнате! Что дальше? Этому есть предел или будет всё хуже.