Все пройдет

Глава 4. Антон ​

Дети копошились в беседке, когда я проходил мимо и заметил, как они увлечённо разговаривали и мастерили.

Ваня, часто оставлял на столе моего кабинета свои рисунки, пластилиновые фигурки и собранные конструкторы, которые я собирал на отдельной полке. Подарки, сделанные крохотными ручками, радовали и напоминали, как мои отец и мать, до самой смерти хранили все мои поделки. Малыш дарил своё детское время, где он счастлив в новом удивительном мире, рядом с родителями и любимыми игрушками. Безусловная родительская любовь — надёжные доспехи, помогающие жизнь, легче, смелее и ярче, потому что не нужно никому ничего доказывать, не нужно выпрашивать чью-то любовь. Ты идёшь вперёд, уверенно смотришь вдаль, зная, тебя любят просто потому, что Ты есть.

Подари и ты мне, солнышко, своё детское время, отдай всю свою боль. Я попросил её сделать мне браслет на память.

-Мария! Вечер, добрый или день. На улице непривычно светло и жарко. —говорил я, разуваясь у двери.

-Мы на кухне, проходи. —крикнула с кухни Мария.

-Привет, Вить! —мы обнялись с Виктором, похлопав друг друга по спине.

-Антон, я за луком в подвал. Пивка тебе холодненького захватить?

-А давай!

-Лечу. Маш, привлекай Антошку к работе, он уже и забыл, как нож в руках держать. -и ушёл.

-Правда. Что нужно делать?

-Ой, Антон, слушай его больше. Овощи сполосну и всё готово. Хорошо, когда дети заняты делом.

-Ааа! Я видел, пыхтят там. Юля молодец, придумала им занятие.

-Подай- ка салфеток рулон. —она отряхивала сырые руки.

Я вот всё думаю, после нашего последнего разговора, почему Юлин отец так себя вёл? Он алкоголик или наркоман?

Ох, Антон. —вздохнула тяжело Мария. В том то и дело, что ни то, ни другое. Я знакома с ним и никогда бы не подумала, что он на такое способен. Нормальный вежливый мужчина, ну, может, немного суетливый.

-А что тогда? Ревность? Или она его провоцировала?

-Что ты. Это похоже на болезнь Амока— немотивированный приступ слепого агрессивного возбуждения, сходный с эпилептическим, а может, и комплексы собственной неполноценности, но явно какое-то психическое отклонение. Ирина была такой мягкой, вкусно готовила, к чему не прикоснётся, всё расцветает. Какую она шила одежду из модных журналов, даже горнолыжные костюмы. Вязала свитера, с рисунками на специальной машинке, не отличить от фабричной, петелька к петельке. -Мария смахнула слезу со щеки. -Да что там. Сердце у неё было доброе.

-Почему она это терпела? — спросил я, разместившись на барном стуле, пока Мария нарезала овощи за столом.

-Не знаю. Не понимаю. Мы ведь помогли бы! Его бы на лечение устроили, а она к нам бы переехала на время, нашла работу. -Мария немного помолчала и продолжила.

-Я ведь и узнала об этом только потому, что увидала страшные синяки, когда делала ей маммографию. Буквально вытащила из неё тисками признание.

- Может, она боялась, что он будет преследовать её? Станет агрессивнее? —расспрашивал её, пытаясь понять.

-Когда я узнала, было уже поздно, метастазы из груди распространились по всему организму. Это…

-Я понимаю. Это приговор. —прервал, чтобы она не произносила скорбных слов.

Мария пересела на второй барный стул, напротив, через барную стойку, когда из подвала вернулся Виктор.

-Вы чего раскисли! Ребята. Я не понял. Машуль, -и он обнял свою жену за спину.

-Вить, это я со своими расспросами.

-На тему?

-Да, мы про Юлиных родителей говорили. —сказала Мария.

-М-да. Тогда понятно. —сказал друг. - Умереть, оставив своих маленьких детей одних, — это страшно.

-У неё же старший сын ещё есть? Родной брат Юли. А он что? Почему не защищал мать? —не унимался я с расспросами. Я должен разобраться, это важно.

-Я не могу его судить. Ему тоже было страшно и тяжело. Вероятность с таким отцом вырасти достойным мужчиной минимальна. —развела руками Мария и продолжила раскладывать дольки овощей на плоском блюде, с итальянским синим узором и изображениям сочных разрезанных лимонов.

-Мария, чем я могу помочь? Деньги, связи, что угодно!

-Вернуть ребёнку мать мы не в силах. Её бабушка просила оставить Юле хоть какую-то стабильность в жизни: привычный дом, школу. Переезды, стрессы, слишком много всего, чтобы добавлять новые события. Она боялась, что, Юля, сломается, какой бы мы ни окружили её заботой.

- Возможно, её бабушка права. Кстати, как её здоровье?

-Для её возраста, терпимо. Но, она уже почти не выходит на улицу. Гипертония, хронический бронхит. Ну ты понимаешь.

-Она очень любит свою внучку. Да как её не любить? Мы все её любим, наше грустное солнышко, когда-нибудь засветит в полную силу. -Мария стёрла согнутым указательным пальцем новую слезу.

-Как точно ты сказала. —добавил я.

-Угощайся витаминками с грядки — Мария поставила ко мне на барную стойку блюдо, с аккуратно разложенными на ней овощами.

- Кстати, о витаминах. Может бабушку в санаторий, какой отправить или в стационар, прокапать?

Да, мы всё это делаем. Я же врач как никак.

Держите меня в курсе, пожалуйста. —обратился я к друзьям.

- Золотой ты наш соседушка, хлебни пивка холодного! — жизнерадостно произнёс, Виктор, протягивая мне открытую бутылку Миллера, и перевёл нашу грустную беседу в другое настроение.

За добро! —сказал я, наклоняя вбок запотевшую бутылочку.

И за любовь! —добавил Виктор.

Ой, Мария, а тебе что налить? —спохватились мы.

Я попозже, за ужином. Ты же останешься? —обратилась Мария ко мне.

Конечно, ваш фирменный шашлык, я не пропущу.

-Отлично! Зови Витусю и пойдём на улицу.

Вита на мероприятии и останется сегодня в Москве.

Понятно. Выставку новую открывают?

У них лектор-искусствовед из Лиона, приехал, просвещать.

Здорово. Мальчики, давай уже жарить. Дети голодные. —сказала Мария, выпроваживая нас во двор, сунув нам вдогонку тарелки и только что нарезанное овощное ассорти.

На улице по-прежнему было жарко. Пиная друг другу мяч на лужайке, Ваня и Павел хохотали и нарочно падали на траву. Юля в беседке собирала в коробочки остатки бусин, и я подошёл к ней, за своим подарком. Когда она завязывала его на моей руке, заметил, как её пальцы немного дрожат. Я накрыл ладонью её руки, так как обычно делал, когда мои дети расстраивались или нервничали. Да что же я делаю? Она же может испугаться. Не так понять. Но она подняла на меня свои грустные голубые глаза, и они засияли, клянусь, в них было столько кристальной воды, словно растопило айсберг. Она поняла, что я лишь хотел её успокоить.