Страница 24 из 85
— Именно. И теперь мне нужны документы, которые вы не хотите показывать.
— Там материалы, не связанные с расследованием.
— Тогда я их не использую.
— Всё сложнее.
— Опять это слово.
Он встал.
— В архиве есть личная переписка. Переговоры с партнёрами. Документы по моей доле. Старые конфликты с советом. То, что никогда не предназначалось для сотрудников.
— Я не сотрудник, которому вы даёте почитать любопытные письма. Я веду проверку.
— Это не даёт вам право…
Я подняла руку.
— Стоп.
Он замолчал.
— Не хотите давать доступ — не давайте. Это ваше право. Но тогда я фиксирую отказ и продолжаю без этих материалов.
— И что напишете?
— Правду. Что попросила предоставить личный архив, потенциально связанный с проверяемыми операциями, и получила отказ.
В его глазах появилось раздражение.
— Вы прекрасно понимаете, как это будет выглядеть.
— Поэтому и говорю заранее.
— Это шантаж?
— Нет. Шантажом было бы обещание скрыть отказ в обмен на что-нибудь. А я просто описываю процедуру.
— Иногда мне кажется, что вы наслаждаетесь этим словом.
— Каким?
— «Процедура».
— А мне иногда кажется, что вы наслаждаетесь словом «генеральный».
Он встретил мой взгляд. Я — на него. Ещё вчера подобный разговор наверняка закончился бы серьёзной ссорой. Сегодня Артём первым отвёл взгляд.
— Подождите здесь.
— Куда вы?
— За архивом.
Я не сразу поняла.
— Вы серьёзно?
— Пока не передумал.
Он вышел. Я осталась одна. Через стеклянную стену было видно пустой коридор. Свет горел только над несколькими рабочими зонами. За последние два дня офис перестал восприниматься привычным местом. Каждый человек теперь автоматически становился набором возможностей: доступ, знание, мотив, время. Это мне не нравилось. Ещё меньше мне нравилось, насколько быстро то же самое происходило с Артёмом.
Я могла минуту назад смеяться с ним, а в следующую уже оценивать, мог ли он три года подписывать фиктивные документы. Наверное, именно поэтому расследования редко улучшают отношения между людьми. А наши отношения и без того сложно было назвать нормальными. Через десять минут дверь открылась. Артём вернулся с небольшим тёмным ноутбуком и тонкой папкой. Положил оба предмета передо мной.
— Что это?
— То, что вы просили.
— Весь архив помещается здесь?
— Основная часть.
Он открыл ноутбук. Экран запросил пароль. Артём ввёл длинную комбинацию, потом открыл папку, в которой находилось несколько десятков каталогов по годам.
— Это мой личный архив переписки. Сохраняю копии примерно раз в полгода. Здесь есть письма с момента основания компании почти до прошлого года.
Я встретила его взгляд.
— И вы просто отдаёте его мне?
— Не просто.
— Какие условия?
— Ничего, что явно не относится к проверке, не копируется в корпоративное хранилище.
— Если нахожу что-то относящееся — сохраняю.
— Да.
— Даже если это навредит вам.
Он задержал взгляд на мне.
— Особенно если навредит.
Мне вдруг стало трудно продолжать привычным тоном. Я посмотрела на папку.
— А здесь?
— Бумаги, которые не оцифровывал.
— Почему?
— Потому что не обязан оцифровывать всю свою жизнь.
— Разумно.
Он уже собирался закрыть папку, но я положила ладонь сверху.
— Подождите.
— Что?
— Вы понимаете, что после передачи этих материалов я могу найти там нечто, что совет использует против вас?
— Понимаю.
— Не просто по этому делу. Вообще.
— Понимаю.
— И всё равно даёте?
— Вы же сказали вчера, что не верите словам.
Я замерла.
— При чём здесь это?
— Теперь у вас будут документы.
Он произнёс это спокойно. Без красивой интонации. Без попытки произвести впечатление. И именно поэтому поступок оказался сильнее любой речи, которую он мог бы придумать.
— Это не доказательство невиновности, — сказала я.
— Я знаю.
— Я всё равно буду проверять вас.
— На это и рассчитываю.
— Вы можете пожалеть.
— Вера, вы повторяетесь.
Я чуть улыбнулась.
— Хорошо. Тогда официально: архив принимаю.
— Как трогательно.
— Сейчас составлю акт.
— Даже не сомневался.
Я уже открыла новый файл, когда он вдруг сказал:
— Есть одно письмо, которое вы всё равно найдёте. Лучше покажу сразу.
Он забрал ноутбук, ввёл поиск и открыл переписку примерно шестимесячной давности. Адресатом был Павел. Тема: «Подрядчики / повторный запрос». Я прочитала первую строку. Потом вторую. Улыбка исчезла. «Павел, если ты снова вынесешь на комитет сырые подозрения без доказательств, я лично закрою тебе доступ к проекту до завершения внешней сверки. Мне нужен результат, а не ещё один конфликт между блоками». Я перечитала.
— Сильное письмо.
— Знаю.
— Особенно теперь.
— Поэтому и показываю.
— О чём спорили?
— Он поднял вопрос по одному из подрядчиков. Доказательств не было. Михаил считал претензии необоснованными. Павел хотел вынести тему в комитет.
— И вы ему пригрозили.
— Я потребовал сначала проверить.
— Формулировка звучит иначе.
— Вера, я не буду делать вид, что последние двадцать лет писал всем письма исключительно вежливо.
Я посмотрела на дату.
— Почему этого письма нет в корпоративном архиве?
— Потому что отправил с личной почты на его личный адрес после разговора вечером.
— То есть его можно истолковать как попытку заставить Павла замолчать.
— Можно.
— Особенно после того, что случилось в вашем кабинете.
— Именно.
Я подняла глаза.
— И вы сами мне его показали.
— Вы всё равно нашли бы.
— Не факт.
— Тогда тем более правильно, что показал.
Мне хотелось найти в этом расчёт. Почти физически хотелось. Потому что расчёт было проще понять. Но если Артём действительно строил защиту, он выбирал чрезвычайно странный способ: добровольно давал мне вещь, которой можно было дополнить уже и без того почти идеальную картину его виновности.
— Кто ещё видел это письмо?
— Павел. Я.
— Михаил?
— Я рассказал ему о споре, но не знаю, показывал ли Павел переписку.
— О чём был подрядчик?