Големикон

Но перед тем, как потерять сознание, он будто бы услышал – точнее, почувствовал всем телом, – как глубоко под землей, в пещерах под горами, на своем невозможном языке перешептываются дремлющие драконы. Он не разобрал слов – перенял только ощущение, щекочущее и нежное, жасминовое со сладостными, но такими по-детски грустными нотками.

И ощущение это почти наверняка значило: «Покой».

Далеко от Хмельхольма, за вихрящимися туманами столицы семи городов, Сердца Мира, среди каменных статуй и водостоков-драконов прошел их собственный шепот. Конечно, на самом деле не существующий, только придуманный – но даже каменные статуи будто вздохнули с облегчением. Среди того же густого тумана, будто смазанного магической дымкой, высоко в Башне Правительства, триумвир Супримус открыл глаза и глубоко вдохнул.

Он стоял, уперевшись руками в большой овальный стол, и тяжело дышал. Перед глазами все еще мерцали сине-фиолетовые пятна. Сделав еще несколько глубоких вдохов, Супримус опять прикрыл глаза – только для того, чтобы тут же открыть их.

— Успокоилось? – спросил Златочрев, Хранитель Философского Камня и второй триумвир, заглядывая почти в лицо Супримуса. – Магия успокоилась?

— Да.. Но мы этому никак не поспособствовали, – член Правительства нахмурил седые брови.

— Неудивительно! И не могли бы! – закопошился Златочрев. – Нам просто повезло, что Кэйзеровы игры..

— Не вини себя, Супримус, – проговорил мужчина в белом плаще и такого же цвета жандармском одеянии. – Я ведь знаю, что ты будешь винить себя. Мы даже не были готовы – и не могли бы. Война.. слово настолько позабытое, что мы не знали, как на него реагировать.

Супримус посмотрел на Кроноса – третьего триумвира и Главу Жандармов.

— Нам бы пришлось ждать, пока он не доберется сюда, – член Правительства наконец-то выпрямился. – Големы и это жуткое нечто, поднятое в воздух.

— По крайней мере, теперь точно ясно, почему и зачем исчезли грифоны, – заметил Кронос.

— Не напоминай, – вздрогнул Златочрев. – Про это сейчас думать еще не хватало. А ты уверен, что големы и..

Супримус потер густую, но короткую седую бороду.

— Уверен. Вы сами видели, как реагировали потоки магии – нам давно уже пора придумать что-то, что позволить видеть на расстоянии..

— Вот лучше бы Кэйзер этим и занимался! А не всей своей военной ерундой. Да и протезы – вы представляете, механические протезы! – в глазах Златочрева забегал неугомонный детский азарт. – Вот вам и внук Анимуса..

Супримус жестом остановил его.

— Не надо.

— Что – не надо?

— Вспоминать Анимуса.

— Создателя первого Алхимического Чуда? Ну ты..

— Правда не надо, – вмешался Кронос. – Почему-то кажется, что сейчас это совсем не к месту.

— Ну не хотите – как хотите, – надулся Златочрев и выудил из-под золотого балахона стеклянный сосуд с настойкой, припасенный там для смягчения стрессовых ситуаций. – И что будем делать дальше?

Моментального ответа не последовало, поэтому Хранитель Философского Камня пригубил сосуд.

— Пусть все встает на свои места, – Супримус потер переносицу. – И мертвецы остаются мертвецами. Даже големы с драконами. А в остальном.. я буду очень ждать свежих газет.

Триумвир посмотрел на одиноко лежавшие на таком большом для них столе записку и фрагмент кости драконихи. Хотел ухмыльнуться – как положено победителям, – но почему-то не смог. Наверное потому, что победы, как таковой, не чувствовал.

И не сказать, что не был прав.

А на нижних ярусах Башни Правительства, около стеклянной трубы, по которой падали золотые философы, проносясь мимо Философского Камня, дракон-казначей впервые за долгие годы отвлекся от работы. Он уставился в одну точку – ненадолго, – потому что почувствовал, потому что услышал, как далеко в горах его собратья наконец успокоились и задремали вновь.

Барбарио, откровенно говоря, хотелось напиться до беспамятства – но спонтанное пьянство он никогда не поощрял. Вместо этого алхимик решил наесться все до той же потери пульса.

На полках в пробирках булькали розоватые гомункулы, в свете холодных, почти белых – специально их такими сделал – магических ламп мерцали реагенты, алхимические порошки и пудры, зеркальца; молотые рубины моргали кроваво-красным, в углу стояла деревянная фигурка Фуста – создателя Философского Камня, здравствующего в Злтаногорске.

На столе же, среди опустевших глиняных мисок, лежали чертежи – его чертежи, меланхолично заметил алхимик. Все то, над чем Кэйзер успел начать работу: начиная механическим протезом, заканчивая летающим «драконом» и его прототипами. Строгие и четкие линии смыкались, пересекались и образовывали словно каскады, корпусы идей, которым предстояло быть воплощенными в жизнь.

И кто же догадывался, что им столь же быстро предстояло кануть обратно в небытие.

— И зачем тебе надо было все это, – чуть ли не всхлипнул алхимик. Круглый живот, казалось, скоро разрыдается вместе с ним. – И зачем? Неужели все из-за Анимуса?

Ответа на вопрос, ожидаемо, не последовало, но сам не понимая, почему, Барбарио похолодел – нет, пожалуй, стоило обойтись без Анимуса. Его и так достаточно увековечили. А вот Кэйзер..

Алхимик наконец встал, еле дошел – даже докатился – до полок и ящичков. Вернулся к столу он уже с веревками и пожелтевшей бумагой, аккуратно сложил все чертежи, обернул чистой бумагой, перевязал и, взяв карандаш, написал сверху большими буквами:

«ЧЕРТЕЖИ МЭРА КЭЙЗЕРА. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЕГО САМОГО»

— Вот и славно, – подумал Инкубус. – Ни слова о его дедушке.

Потом Барбарио разжег алхимическую печь. Когда пламя затрещало, голодая, алхимик взял в руки пачку чертежей, вздохнул и прошептал:

— Все для тебя, Кэйзер. Все для тебя.

С этими словами Барбарио Инкубус швырнул чертежи в пламя – огонь проглатывал чернеющую бумагу, растворяя память о Кэйзере в вечности, переплетая его и только его имя с воздухом и подмешивая, казалось, в саму структуру памяти.

Два огромных черных ворона рассекали потоки воздуха, черными стрелами рвали пространство, оставляя за собой тающий в одно мгновение чернильный след. Вороны возвращались – вот только не понимали, куда теперь возвращаться. Летели по наитию, ведомые инстинктом, потому что яркий свет их личного маяка угас. Весь мир открылся перед ними, а они все равно пытались вернуться.