Големикон

Глава 3. Попадамс попала

Мир перевернулся вверх-тормашками.

По крайней мере, таким он был в отражении огромного озера – словно зеркала, лежавшего в кольце гор. Ветер колыхал воду, реплика мира плыла, теряла узнаваемые очертания, и казалось, что там, на глубине, находится изнанка привычной реальности: привычных горных пиков, которые в отражении удлинялись и тенью скользили вниз, привычных кедров на склонах, на водном зеркале казавшихся длинною до небес.. Но ведь небо и стало землей, а земля – небом, а потому продолговатые стволы уходили в никуда, терялись среди искаженных отражений и наполняли озеро глубиной всего окружающего мира, только удвоенной – словно бы в озеро поместилось сразу несколько реальностей, как в сумку без дна или шляпу фокусника, где под мягкой фетровой подложкой скрывался потайной отсек, тоже бездонный. Озеро не просто поймало мир, нет – оно будто бы вобрало в себе все вещи, их отражения, тени, звуки и даже образы, уместив глубоко на дне.

Прасфоре казалось, что если бы она нырнула туда, в эту ледяную воду, и посмотрела вверх, то увидела бы совсем иной мир, подумав, что это нечто потустороннее. Так, заметила девушка, наверное, думали ее далекие предки, впервые наткнувшиеся на это озеро и решившие попытать удачу, поискав что-нибудь ценное на дне.

Небо все еще озарялось белым, а водная гладь будто бы посылала сияние обратно. Попадамс уже не мерзла – по дороге она открыла сумку и надела свитер. Теперь девушка стояла, сложив руки, чтобы было еще теплее, и наслаждалась озером – ничто больше не отвлекало.

Прасфора потеряла счет времени, но дальняя часть сознания, всегда обстоятельно следящая за абсолютно всеми вещами, подсказывала, что пока еще можно не нестись сломя голову обратно на перрон. Это радовало – из кольца гор, покрытого редкими кедрами и увядающими пурпурно-желтыми цветами, уходить не хотелось. Здесь дышалось так легко, словно весь воздух мира принадлежал тебе и одному тебе – а легкие внезапно стали столь же бездонны, сколь и озеро.

Девушка достала тетраду Альвио, пролистала и открыла как раз на зарисовке озера. Оно получилось точь-в-точь уменьшенной копией оригинала, только вот на склонах пристроились.. Прасфора пригляделась, чтобы разобрать, и поняла – конечно же, грифоны, в огромных витых гнездах меж кедров, на склонах. Девушка посмотрела на реальное озеро, потом на картинку, и снова – на реальное.

Попадамс вздохнула.

Бедный Альвио просто бредил этими фантастическими животными, от которых не осталось ничего, кроме легенд, барельефов и зарисовки его деда-прадеда. Драконолог настаивал, что звери эти – не плод больного воображения, а реальные существа, которые просто пропали. Когда у Альвио спрашивали, куда, он превращался в рыбку – пытался ответить, но не мог. Не знал.

Никто не знал.

Альвио постоянно уверял Прасфору – даже если животное упомянуто только в легендах, даже если сейчас о нем никто не помнит, даже если оно кажется чересчур фантастическим, значит оно обязательно существовало в действительности, ведь ни одна сказка не появляется на пустом месте. Сознание – драконолог был уверен – на такие фокусы неспособно. Ему обязательно нужен костыль, этакая точка отсчета, образ для подражания, из которого потом может родиться все что угодно – но из пустоты не появится ничего, ведь она, как ни странно, и есть это самое ничего. Магия, говорил Альиво, это уже что-то, а не пустота – поэтому от нее работают механизмы, поэтому можно зажечь магический огонек или, нализавшись Магической Карамели, натворить других дел. Но пустота, даже в рамках воображения, по природе своей не может стать кирпичиком – если только для еще большей пустоты.

Обычно аргументы Альвио разбивались о цельнометаллический контраргумент: от грифонов не осталось ни-че-го. Древние города оставляют после себя руины, вымершие звери – скелеты, но грифоны словно бы испарились. С учетом того, что испариться может только шпана при виде разгневанных родителей – никто другой на такие фокусы больше не способен, – все доводы драконолога с хрустом трескались.

Но, надо признать, с грифонами пейзаж выглядел романтичней.

На тетрадку капнул дождь. Прасфора подняла глаза к небу, на набежавшие тучи – и тут сверху словно вылили ведро с лишней водой.

Ливень рухнул так же стремительно и неожиданно, как падает банка печенья с антресоли в три часа ночи после проделок проголодавшегося ребенка, которому поесть больше ничего не нашлось.

Гром наконец-то догнал молнию. Теперь каждая белая вспышка сопровождалась рокотом, таким сильным, что в ушах звенело.

— Ох нет, – Прасфора на бегу убирала тетрадку Альвио обратно. – Ну вот надо ж именно сейчас... Где он был, когда горел вагон?

Дождь хлестал так, словно небо стало морем, разом упавшем вниз со всеми камнями, водорослями и рыбами – Попадамс не удивилась бы, если в следующее мгновение ей на голову свалилась бы морская звезда. Звезды на небе, спрятанные за тучами, казалось, тоже смывает.

Девушка бежала по горной тропе, поскальзываясь – дорогу слишком быстро размыло, и каждый поворот мог окончиться неуклюжим падением. Сюда Прасфора дошла за несколько минут, но на обратном пути дорога оказалась бесконечной – впереди, через дождевую ширму уже еле-еле пробивался желтый свет магических фонарей.

Гром подгонял. Молнии приобрели форму острых стрел с блестящими свинцовыми наконечниками. Гроза бушевала прямо над горным Хмельхольмом.

Прасфора выбежала на вокзал – в отличие от домашнего, перрон здесь не был прикрыт навесом, а потому дождь громогласно разбивался о камень, шипя на рельсах. Поезда не было видно, хотя маленькая часть мозга, напоминающая о забытых, но чертовски важных вещах, орала во всю глотку.

На перроне, как привязанная к будке бешеная собака, носился всего один человек, слегка покачиваясь.

— Либо сумасшедший, – подумала Прасфора, прикрывая голову сразу двумя сумками, – либо кто-то из рабочих.

Гром чуть не пробил небо насквозь.

— Эй! – крикнула девушка набегу. – Простите, но когда обратный поезд?

Мужчин, заляпанный сажей, обернулся. Встал, но все равно покачивался.

— Обратный поезд? В такую грозу?

— Ну да..

— Никакого обратного поезда не.. нэ.. не будет, – пожал он плечами, ни то зевнув, ни то икнув. Потом взглянул на большие вокзальные часы, но, судя по выражению лица и прищуру глаз, ничего не разобрал, – по крайней мере, до утр-э-а.

— Вы сейчас серьезно? – не могла поверить Прасфора.