Пламя

Недавно я провел здесь небольшой отпуск, наслаждаясь удобствами после того, как смерть Риза едва не стала реальностью. До этой эпической неудачи мой сын томился в подобной дыре. Разница была в том, что то зверство произошло в Весне — кошмар, также спровоцированный Летним Королем.

Каблуки моих сапог стучали по кирпичам, пока я шагал рядом с Бриар. Ее глаза мерцали не слезами, а пламенем; настенные факелы отражались в ее зрачках, когда она смотрела на пленников. За решетками они горбились в углах или смотрели в пустоту.

Сжав челюсти, принцесса повернулась к стражникам. Ее отрывистый голос мог бы разрезать железо.

— Припасы, которые мы заказали, — напомнила она им. — Еда, вода и одеяла. Эти люди их получают?

Один из надзирателей побагровел, замешательство залило его дряблое лицо. Это могло быть вызвано вопросом Бриар или ее использованием слова «люди».

— Да, Ваше Выс… Дочь Осени, — поправился он. — Мы снабжали их, как и требовалось, до того как… — Снова мужчина оборвал себя, чтобы не упоминать ее изгнание, перед которым Бриар поручила стражникам обеспечить прирожденных душ всем необходимым, чего заслуживал каждый человек.

Глаза мужчины метнулись ко мне, и его лицо стало пепельным от убийственного взгляда, которым я его наградил. Он снова повернулся к принцессе и попытался во второй раз.

— Мы заботились о заключенных.

Чушь. Собачья.

Я поддерживал требование Бриар, пока она была в отъезде, следя за тем, чтобы каждый обитатель получал надлежащее питание и чистое белье. Но, очевидно, надзиратели перестали выполнять эти приказы с того самого момента, как я ушел искать принцессу в Затерянных Домах-на-Деревьях.

Либо так, либо эти стражники искали лазейки. В таком случае еда могла означать объедки. Питье могло означать мутную воду. А одеяла могли означать грубые тряпки, кишащие насекомыми.

Срываясь с искусного языка, слова становились пластичными, способными принимать форму, как глина. К несчастью для этого уебка, он не мог отличить эффективную ложь от эякуляции.

Брови Бриар поползли вверх. Ее черты заострились на мужчине; ее молчание привело к тому же выводу и дало ему это понять.

— Полагаю, нам с Поэтом придется участить наши визиты. Ждите нас здесь чаще и без предупреждения.

Я шагнул из тени в свет костра, появившись рядом с Бриар. Подошва моего сапога раздавила случайную веточку, издав громкий треск, похожий на звук сломанной кости. Шум эхом отразился от окровавленных стен подземелья.

Мы смотрели на мужчину до тех пор, пока он не поклонился и не попятился назад вместе с остальными охранниками. После этого мы с принцессой разошлись, чтобы проверить пленников. Вместимость подземелья расширилась, в нем разместились дополнительные прирожденные души, а также обезумевшие пленники из Лета.

Мы запросили припасы, которые эти надзиратели по своей халатности не выдали. С помощью слуги мы с Бриар раздали фляги со свежей водой и корзины с мясом, сыром, фруктами и хлебом. Некоторые заключенные сидели вяло, их остекленевшие глаза не проявляли интереса к подношениям, потеряв веру в то, что это что-то изменит.

Приближаясь к нескольким рассерженным, но редким исключениям, я нависал над принцессой, положив пальцы на кинжал, пока она пыталась заговорить с ними. В ответ они либо свирепо смотрели, повторяя ее слова, либо отвечали холодным, отстраненным взглядом.

Среди здравомыслящих и более приветливых душ мы промывали раны, раздавали чистое постельное белье и бормотали слова надежды. Но они по-прежнему не отвечали, лишь с жадностью поглощали куски хлеба на закваске и пили из фляг.

Принцесса не торопилась у каждой камеры, но я чувствовал ее спешку, желание добраться до конкретного отсека. Наконец Бриар приблизилась к камере, где над кучкой земли сидела на корточках молодая женщина. Должно быть, она смела грязь из углов своей клетки, собрав достаточно большую кучу для работы.

Скрестив ноги, женщина наклонилась вперед, чтобы разровнять гранулы ладонью, а затем провела пальцем по грязи, что-то рисуя. Несмотря на факелы, закрепленные на стенах, обзор был ограничен.

Молодая женщина была примерно ровесницей Бриар. На ней была изъеденная молью рубашка и штаны из мешковины, обрезанные на бедрах, с торчащими из подола нитками. Грязь покрывала ее ногти и чернила босые ступни, словно сажа, а спутанные волосы волнами спадали на плечи.

От нее исходил запах соли, напоминающий об океанском дне. И, насколько я мог судить, цвет лица женщины был прекрасным — темно-оливковым и отполированным, как бронзовая монета. Как будто она всю жизнь провела на острове, купаясь в солнечных лучах.

Теперь я вспомнил. Бриар уже общалась с этой пленницей раньше и упоминала о ней после битвы во дворе, когда принцесса спускалась сюда в последний раз. Она рассказывала мне о ней, говорила о рисунке.

У Бриар также возникло мимолетное чувство родства с этой узницей, и она ненавидела оставлять ее здесь, внизу. Она ненавидела оставлять любого из них. Что касается моего недолгого пребывания в этой тюрьме, я не находился рядом с этой женщиной. А во время моих последующих визитов она неизменно держала голову опущенной, показывая, что не желает ни компании, ни утешения. Иначе я бы вступил с ней в разговор.

— Я бы поостерегся этой, — предупредил другой охранник с противоположной стороны прохода. — У этой твари есть клыки.

Бриар проигнорировала их. Я стоял рядом, наблюдая, как принцесса опускается на колени, ее профиль озаряется улыбкой.

— И снова здравствуй.

Услышав ее голос, женщина замерла. Ее палец застыл в земле. Но вместо того, чтобы отмахнуться от принцессы на этот раз, узница повернулась к Бриар, и это движение ослепило нас светом. Пара золотистых глаз прожгла темноту, как взрывчатка. Всемогущие Сезоны, эти радужки казались ненастоящими. Они пылали так интенсивно, что могли бы воспламениться.

Она не улыбалась, но ей это было и не нужно. Эти глаза мерцали, глядя на принцессу, затем заметили меня. Заколебавшись, женщина повернулась к кучке земли и возобновила рисование.

Разочарование омрачило лицо Бриар. Я опустился рядом с ней, мой взгляд вернулся к рисунку, каждая линия которого была тщательно выведена. Для неискушенного глаза набросок не имел смысла. Но для уроженца Весны его художественная ценность была поразительной. Слова казались замаскированными внутри неизвестной формы, которую было трудно определить, что делало ее еще более впечатляющей. Особенно когда я заметил определенный элемент в тексте.