Страница 2 из 56
— Бедная Лена, — произношу медленно, глядя мужу прямо в зрачки. — Одной на седьмом месяце действительно тяжело. Особенно без поддержки отца ребенка. Она не говорила, кто он? Объявился?
Лицо Андрея на долю секунды деревенеет. Едва уловимое движение скул. Он опускает взгляд на ковер, делает вид, что разглядывает деревянную ладью на шахматной доске.
— Нет. Сама знаешь Лену. Гордая дура. Говорит, случайная связь, донор, какая разница. Сказала: «Я справлюсь сама, у меня есть вы с Мишей».
— Она наша лучшая подруга, — подтверждаю я мягко. — И крёстная Миши. Мы обязаны ей помочь.
— Вот и я о том же, — Андрей с видимым облегчением выдыхает, уверенный, что увел разговор в безопасное русло. — Я предложил привезти ей продукты в субботу. У нее совсем пустой холодильник.
— В субботу? — переспрашиваю я. — У тебя же завтра совет директоров до семи вечера?
— Освобожусь пораньше. Заскочу на часок, занесу сумки и домой.
— Прекрасно, — киваю я. — Какая забота.
— Миша, заканчивай партию и марш спать, — командует Андрей, целуя меня в макушку. Дежурный, механический поцелуй. — Пойду проверю почту в кабинете.
Он уходит наверх по широкой дубовой лестнице. Его уверенные, размеренные шаги стихают в глубине коридора.
Я остаюсь сидеть возле доски.
— Мам? — Миша тихо трогает меня за рукав кардигана. — Ты бледная. Тебе больно? Братик толкается?
— Нет, родной. Все хорошо. Просто устала.
— Крёстная Лена вчера звонила мне на планшет, — вдруг шепотом произносит сын, двигая деревянную пешку на d4.
Я замираю. Внутри все сжимается в плотный ледяной ком.
— Да? И о чем вы говорили?
— Спрашивала, дома ли папа. Сказала, что потеряла в городе любимый шарф и очень расстроилась. Спросила, не видел ли я его у нас в коридоре.
— И что ты ответил?
— Сказал, что не видел. Мам, а почему она спросила меня, а не папу? Папа же вчера заезжал к ней забирать какие-то документы для клиники.
Воздух в легких заканчивается окончательно.
Вчера. Андрей сказал мне вчера, что задержался на аудите финансовой отчетности филиала. Приехал в одиннадцать вечера, от него пахло холодной осенней гарью и табаком от водителей такси.
— Наверное, забыла, милый, — выдавливаю улыбку, поглаживая сына по темным волосам. — Взрослые иногда очень рассеянны. Собирай фигуры. Пора спать.
Когда Миша закрывает дверь своей комнаты, я иду в ванную комнату на первом этаже. Запираю защелку изнутри.
Включаю кран с горячей водой, чтобы шум заглушил звуки. Подхожу к зеркалу.
Серо-зеленые глаза горят лихорадочным, злым блеском. На щеках — нездоровые красные пятна. Седьмой месяц. Живот обтянут тонким белым топом. Я достаю из кармана шарф.
Раскручиваю шелк. Подношу к свету над зеркалом.
На тонкой светлой ткани, прямо возле внутреннего шва с ярлыком, виднеется крошечный, засохший бурый след размером с булавочную головку. След от внутривенного укола. Такие следы остаются на сгибе локтя после забора крови или капельницы. А рядом — прилипший длинный волос.
Темно-русый. Жесткий. С легкой проседью.
Волос моего мужа.
В этот момент на полке возле раковины вибрирует мой смартфон. Экран загорается коротким всплывающим уведомлением.
Сообщение от контакта «Лена»:
«Верочка, милая, привет! Андрей случайно не забыл у вас мою синюю папку с анализами? Очень переживаю, там важные выписки по третьему скринингу. Напиши, если найдешь, целую вас обоих!»
Я медленно опускаю телефон на мрамор раковины. Дрожь в пальцах прекращается. Ее сменяет абсолютная, холодная, звенящая пустота. Та самая пустота, с которой садятся за шахматную доску, когда соперник только что объявил тебе необдуманный, глупый шах, не подозревая, что через тридцать ходов получит сокрушительный мат.