Страница 27 из 62
— Нет-нет, не надо прелюдий, я не из тех. – Хозяин машет рукой и отворачивается, будто теряя ко мне всякий интерес. – Объяснитесь или убирайтесь. Третьего не даю.
— Я пришел к вам по рекомендации синьора Исфахняна..
— С ним я давно дел не имею, – отрезает хозяин. Садится на старый стул рядом с одной из куч барахла, перебирает пожелтевшие листы – облизывает пальцы, разлепляя бумагу, подолгу рассматривает какие-то мелочи, найденные рядом: то блюдца, то зеркальца, то цепочки. – Но рад, что старик помнит старика. Нам, детям прошлого века, надо держаться вместе. Так зачем нарушили мое одиночество?
Я поднимаю корзину.
— Принесли мне вонючей рыбы? Оставьте где-нибудь. Я разберусь. – Хозяин снова откашливается. Говорит и смотрит то на свое бесчисленное добро, то в пол.
— Нет-нет, я к вам с просьбой.. Не могли бы вы как можно скорее напечатать мне одну книгу? Из листов, что лежат в этой корзине? Если, конечно.. – Когда хозяин наконец смотрит на меня исподлобья, я киваю в сторону печатного станка.
— Если что? Думайте, когда говорите. Вы пришли в типографию – конечно, здесь печатают книги.
— Понимаете, – собираюсь я с духом. Еще немного, и все решится, все закончится! Не здесь, так у охочего до водки. – Дело в том, что это весьма необычные тексты с.. скажу так, содержанием, которое многих может напугать.
— Просто назовите цену. – Хозяин кряхтит, встает. – А мне уже без разницы, что печатать. Поверьте, я делал всякое. Когда вам надо?
— Очень бы хотелось получить книгу к карнавалу..
— Запла́тите вдвойне – и будет вам к карнавалу.
— Но как же вы.. – Я оглядываюсь. Не мерещится ли? – Один?
— А как иначе? Один. Всегда один. Так проще. Была когда-то дочка – но с мужем давно позабыла обо мне, хорошо, хоть по любви, лучше им без меня и моих книг, да вы не поймете, молоды слишком, щеки вон от любви горят. – Он кусает губу. Кряхтит. – Ставьте вашу корзину, если все устраивает. Ставьте – или убирайтесь. Нечего время тратить. Время.. оно и так убегает.
От слов скрюченного хозяина веет потусторонним холодом и тревогой, но он прав – время убегает. И почему-то.. почему-то он, одинокий, сварливый, любящий перебирать свое добро – пока я думал, он снова принялся перекладывать вещицы с места на место, – кажется мне более надежным, чем краснолицый любитель водки. Некогда думать. Главное – сделать. И я решаюсь. Называю цену – занижаю. Хозяин не сопротивляется. Кивает. Жадно смыкает ладонь на монетах, когда я плачу половину оговоренного.
— Ставьте вашу корзину здесь, – тычет он пальцем в угол. – И приходите с деньгами в карнавал. Или присылайте кого, мне без разницы. Главное – чтобы с деньгами. А уж что там понаписано – мне тоже без разницы. Хоть дьявола восхвалять будете, хоть петь сладкие речи султану. Всё одно. Всё – слова.
— Спасибо.
— Не тратьте благодарности, – отмахивается старый хозяин. – А теперь – прочь. Мне надо приниматься за работу.
Пока он ворчит у меня за спиной, я вновь скриплю дверью – уличный воздух кажется неприлично теплым, словно я, сойдя до ледяного озера – где, где мой Вергилий! – наконец вернулся в мир живых, мир горячих тел и поцелуев. Только не суждено мне ни одного, ни второго. И как мало осталось сил! Хочется есть, да и вино не будет лишним. Да и, правда, надо навестить старого Исфахняна, еще раз сказать спасибо, поговорить о свадьбе – о, подлый дель Иалд, ты наслал на меня вдвое больше бед! – а потом разыскать странника Валентина и рассказать о карнавале..
Да, надо сделать все это как можно скорее. Надо вернуть жизнь в привычное русло. Надо вновь короновать логику и здравый смысл.
Но этому не суждено сбыться. Не сейчас. Ведь лишь дойдя до людной улицы – здесь недалеко, – я замечаю в толпе ее: это ее голубое платье, это ее пышные волосы, это ее прямая спина.
Я замечаю Софи. И, думая, что способен расколдовать ее, – ведь не мог ошибаться отец, говоря: любовь способна на все! – кричу вслед, кидаюсь навстречу и, когда она оборачивается..
Вижу ее ледяные глаза. Вздрагиваю. Но не останавливаюсь.
И снова ошибаюсь.
— Книги о колдовстве? И что же вы собрались делать?
Старый Исфахнян встречает Валентина как старого знакомого: улыбается, наливает чаю, просит не спешить, смотреть все, что интересует, и, если понадобится, спрашивать, ведь он, старый Исфахнян, никуда не торопится, его время – давно не бегущие стрелки часов, а загустевшая от ила прожитых лет вода. И его время, понимает Валентин, такое же. Вот почему порой он забывает вещи, которые, казалось, будет помнить всегда: многочисленные полезные заклинания, снимающие проклятия, разрушающие ложную видимость и помогающие найти потерянные вещи – только из стекла и металла; всем хитростям учили три мудреца, но сами никогда не пользовались сокровенными словами: кряхтели, пыхтели, ворчали, однако не, как говорили они, злоупотребляли чудесами, ведь у всего есть цена, а у знания она непомерна. Так говорила маленькому Валентину и матушка, когда в доме старой еврейки Эстер учила его многим именам бога – объясняла, как родился этот мир, и шепотом добавляла, что люди готовы убивать друг друга из-за неправильных имен, пустых отзвуков в темной пещере; если же он, Валентин, поймет ее правильно, то престанет быть странником где угодно и когда угодно – хоть на Востоке, хоть на Западе, хоть сто лет назад, хоть сто лет спустя. Жаль, она оказалась неправа; жаль, не видела его успехов в постижении истинного творца – гнилого, как фрукты иных базарных торговцев, – и не прочитала книг, что довелось прочитать ему. В том страшном пожаре, учиненном людьми, решившими наказывать за цвет глаз, длину волос и манеру речи – их голоса раздражали пленников той самой пещеры, их тени заменяли тени вещей, – матушка наверняка кричала все имена господа. Ни одно не помогло. Слишком занят он был созерцанием собственного порочного творения, слишком забывался в лестных речах отвратительных архонтов. И когда Валентин узнал правду в книгах трех мудрецов – то было единственное знание, которое, казалось, стоило крови и страданий, – то пообещал себе во что бы то ни стало открыть ее миру, чтобы прекратить вечные странствия людских душ. Стать странником во искупление собственных и чужих ошибок, но никак не грехов; нет грехов, есть только незнание.