Страница 16 из 62
— И не подумайте, что это я про вас. Вы очень даже богаты, если верить слухам, – богаты знанием. А жалки те, кто не прислушиваются к слухам: не получают возможности.. поговорить с колдуном с глазу на глаз. Я ведь все понимаю.. да, как неудобно все же не знать имени собеседника. Вашего имени. Ну ничего, мне говорили, что вас могут звать.. Валентин? – Дель Иалд открывает глаза. Поворачивает голову, вновь ухмыляется. Валентин кивает. – Прелестно. Мне нравится наш немой диалог! Я все понимаю, Валентин. Вы ведь узнали это изображение. Да, так непривычно видеть у нас, венецианских аристократов, татуировки! Но повторюсь в третий раз: у богатых свои причуды.. просто мои относятся к несколько иной сфере.
Валентин закрывает глаза – убеждается в сказанных ему словах. Видит, как нечто вьется над дель Иалдом – словно вихрь ночных мух вырвался из гниющей сердцевины космоса, сотворенного непокорным отпрыском Софии: там протухли звезды, там разложились планеты, а ткань мира больше не держат неумелые швы проклятого творца.
— Но я, как вы поняли, пришел не просто так. – Дель Иалд снова закрывает глаза. – Больше всего в жизни я ценю три вещи: искусство, колдовство и свою дорогую Софи. Одно связано с другим и третьим: ваш юный приятель, например, сегодня об этом узнает. – Дель Иалд смеется. Вот он, смех плотоядного божества, расставившего сети и почуявшего, как смертные попались в них: сперва один, вскоре – второй. – Да, не удивляйтесь, хотя я чувствую, что вы и не удивляетесь, мне рассказали о многом. Мои слуги стары, но у них много глаз и ушей: как у детей Геи, столь отвратительных, но столь.. очаровательных. И снова эта грань между колдовством и искусством, чувствуете?
Он на миг замолкает. Тяжело вздыхает. Приподнимается – вновь видна татуировка, обжигающая взгляд Валентина, – и открывает глаза. Разминает руки – в приглушенном свете бани перстни мерцают потусторонним.
— Говорят, вы привезли кое-что в этот город. Говорят, это кое-что – сокровище для всех, кто ценит знание. – Снова пауза. Подбирает нужные слова или просто выжидает? – Передайте это мне, Валентин. Я честный человек, заплачу достойную цену. Устрою вам роскошный прием – не хуже, чем для иных послов: моя посуда – хрусталь из застывшей воды, мои угощения – мед поэзии, пролившийся на дно морское и ставший жемчугом. Это будет встреча колдунов Востока и Запада. Встреча, по всем меркам невозможная. Встреча знания и искусства – только представьте, как зацветут розы на картинах, надели ты, художник, сами краски знанием!..
Пауза. Смакует сказанное.
— Просто передайте мне, что знаете. Что привезли с собой. Я, право, не знаю, что это, – не буду лукавить. И без того слишком лукав.
Дель Иалд постепенно вылезает из воды. Голос звучит глуше – очевидно, он обтирается, собирается. Валентин не смотрит, только слушает.
— Подумайте, Валентин. Мы – взрослые люди. Мы – колдуны. Меня, по крайней мере, таковым называют. Может, вполне справедливо.. Подумайте и обязательно приходите ко мне – бог убежден, что управляет роком. – А что до юного Валентино ди Комето.. да, в любовных ласках он, видимо, весьма искусен. Жаль, так молод. Я не желаю ему зла, Валентин. Я желаю ему знания – знания о том, что жизнь бывает жестока, несправедлива.. и нужно с этим как-то справляться. А еще желаю добра своей дочери.
Пауза. В последний раз голос его звучит совсем издалека.
— Думайте, Валентин, думайте. Когда надумаете – знаете, где меня найти. Ваш юный друг расскажет. О, он обязательно расскажет.
Когда шаги дель Иалда стихают, Валентин снова прикрывает глаза, расслабляется – чувствует, как вода не до конца излечила его; где-то здесь должно быть мыло.
Все же хаос, преследовавший в детстве, настиг его в лице этого человека, Игнацио дель Иалда. Но что хуже, проклятый, завистливый демиург настиг Венецию: сомкнул свои удушающие объятия, воздвигнул свой умозрительный храм и не дает странникам обрести вечный приют – ни в жизни, ни после смерти.
Жизнь – в движении, движение – одно из ее первоначал. Так мы решили с моим старым Исфахняном после долгих уроков античной великой мудрости, смешанной с великой же хитростью, заменявшей и религию, и науку, хитромудрости, которая должна была ухватить – хоть на миг! – ускользающую суть космоса. Первоначало, говорил мне старый Исфахнян, рассказывая о Фалесе и Демокрите, о Гераклите и Анаксимене, есть то, что породило мир и погубит его, привело в движение и продолжает двигать по сей день; этим, добавлял он, для него всегда была любовь. Любовь, придающая смысл движению, которое мы ищем с древних дней: сначала созерцали статичные объекты, пытаясь постигнуть их потаенную суть, а после наблюдали за Ахиллесом и черепахой. Теперь же – да простят меня поэты и художники, что отбираю их хлеб! – мы подмешиваем движение в слова и краски, создаем динамику изображения и текста: все ради того, чтобы запечатлеть, как говорят с театральных подмостков, все чудеса чудес.
Старый Исфахнян, не изменяя себя, задавал мне и этот вопрос: что такое чудо? Тогда я бормотал нечто невнятное. Потом, встретив мою Софи, – как причудлив мир, как невозможно вместить все совпадения в строгие линии формул, зафиксировать в учебнике мудрости, нанести на карту, отметив влияние океанских течений на случайности и судьбоносные встречи, – понял единственный правильный ответ. Чудо – это первоначало. Первоначало – это любовь. Сложить два и два не составляло труда. Да только я, кажется, давно перестал складывать – сперва забросил свой трактат, потом прекратил и эксперименты: перестал ловить свет в зеркальные лабиринты, которые собрал еще вместе с отцом, больше не пользовался черным ящиком с единственным отверстием, не пытался начертить циркулем солнечный ореол и указать траекторию рассветов и закатов.
И, второй раз вырвавшись из безвременья безликого Мануцо, я жду этого чуда. Жду любви, уже расплатившись с гондольером, в условленном месте, прислонившись к сырой холодной стене: будь я поэтом, она бы шептала мне истории о минувшем; но сырость ее говорит мне только о погоде и навевает воспоминания о поцелуях и обещаниях, которые мы давали, совсем позабыв, что не сможем сдержать. Есть силы выше нас. Не физика, не математика, не воля рока – отец Софи.