Разрушение

Поэт замер, затем очертил мою щеку подушечками пальцев. — В смысле, злюсь ли я до сих пор на то, что ты заранее обустроила комнату Нику, не спросив меня?

— Что-то в этом роде.

— Что-то в этом роде, — горячо повторил он в мои губы. — Ты действительно вызвала во мне бурю эмоций, но не так, как ты думаешь. Я был в лихорадочном состоянии, потому что в тот момент я любил тебя больше, чем когда-либо. И я хотел трахнуть тебя глубже, чем когда-либо. — Его голос понизился, слышный только нам двоим. — Ты спросила, закончил ли я нахваливать себя. Честно говоря, я никогда не закончу, если это касается твоего удовольствия. Пока не заставлю тебя кончать долго и громко.

Еще больше влаги просочилось в мое белье. Мои губы задрожали на его губах. — С тобой эти чувства никогда не заканчиваются. Они никогда не ослабевают. Как это возможно?

Рот Поэта скривился. — Мне блядски плевать.

Я сглотнула, признание сорвалось с губ так легко, словно я выпила слишком много вина. — Мне тоже. И все же, слишком много хорошего может быть опасно.

— Мне никогда не будет слишком много тебя. Я зависим, моя колючка.

— Но мне нужно знать, может ли это угаснуть. — Мои пальцы зарылись в его волосы, растрепанные словно простыни. — Мне нужно знать, чтобы я могла остановить это. Чтобы я не потеряла это.

Гортанный звук вырвался из груди Поэта. Его взгляд скользнул по моей фигуре, откровенно и тщательно изучая меня.

То, что он увидел, заставило его веки опуститься. И в своем оцепенении я вспомнила о пеньюаре. Полупрозрачный вырез спускался низко, пояс стягивал одеяние на талии, а подол ниспадал до самых пальцев ног. Расшитый кружевом на лифе и спускающийся по ногам, пеньюар едва скрывал мою обнаженную грудь. Под ним панталоны облегали мои бедра и скрывали лоскуток влажных волос в самом сокровенном месте, а чулки обнимали мои ноги до самых бедер.

Поэт впился в меня взглядом изголодавшегося мужчины, отчего по спине пробежали мурашки. Розовые диски моих сосков проступали сквозь ткань. Когда его глаза остановились на них, их бугорки затвердели еще сильнее, до такой степени, что заболели.

Просто глядя на меня, он знал, насколько я промокла.

Влажная. Распутная. Ожидающая.

Так часто я чувствовала его член, напряженный внутри меня, без устали двигающийся в стенках моей киски. Благодаря ему я больше не была девственницей. И все же, при этом дворе, на этом балконе, в этот момент, я чувствовала себя именно ею.

Смятение со вчерашнего вечера. Ужас и не отпускающая неизвестность. Все это накопилось, умоляя об освобождении и передышке.

Мое сердце подпрыгнуло. Моя кровь забурлила, словно закипая в чайнике. Мое тело покрылось мурашками, отчаянно желая урвать час радости.

Присвоить его себе. Бросить вызов обстоятельствам, сложившимся против нас.

Когда-то давно я бы прикрылась. Теперь же я стояла под его зеленым взглядом и позволяла ему боготворить себя. Я ничего не скрывала, позволяя его дикому выражению лица омывать меня, словно растопленный мед, позволяя ему до краев наполнить мои чувства.

— Они никогда этого не отнимут, — сказала я ему, и мой тон стал твердым. — Скажи это.

Пульс на шее Поэта участился. — Какие отточенные слова. Они звучат скорее как приказ, чем как желание.

— Тебе бы это доставило удовольствие?

— Нет ни одной блядской вещи, которую ты могла бы сделать, чтобы не доставить мне удовольствие.

— Я обязательно процитирую тебя в ближайшие месяцы. Я могу доказать шуту, что он ошибается, и разозлить его до предела.

— О, сладость. Я никогда не говорил, что ты не будешь меня злить. Я сказал, что меня невозможно разочаровать. Даже в гневе я буду наслаждаться, наказывая тебя, пируя на тебе и удовлетворяя твои прихоти. Разозли меня, и это лишь сделает мой член еще тверже для своей правительницы. Потакай мне или выводи меня из себя, это лишь изменит глубину, на которую я тебя трахну.

Сезоны, спасите меня. Дрожащий звук сорвался с моего языка, потому что я знала, что он делает, оттягивая мое удовольствие ради того, чтобы поддразнить. Поэт мог тянуть с этим до тех пор, пока это не сломит меня, пока я не начну умолять. Он делал так и раньше.

Этот мужчина, которого все боготворили, боялись, ненавидели, желали и вожделели. Этот хитрец, самая известная знаменитость в Темных Сезонах. Этот дьявол, столь же сексуальный, сколь и смертоносный.

Этот шут был моим. А я — его.

Камин внутри вытягивал кислород с балкона и освещал каждый уголок площадки горящим светом. Возмущение, гнев и неповиновение одновременно вспыхнули в моем существе. Слишком поздно я вспомнила, кто я такая — принцесса, которая вызволила ребенка из подземелья, перехитрила круглый стол Королевских особ и обвела вокруг пальца Короля Лета, заставив подписать жизненно важный документ; женщина, которая вступила в битву воль с самым грозным и обожаемым мужчиной на этом континенте; и будущая королева, которая осмелилась показать своему народу свое истинное лицо.

С достоинством и открыто нести ответственность за свой выбор. Смотреть злопыхателям прямо в глаза.

Невидимые враги могли угрожать мне сколько угодно. Они не выиграют эту игру. Я играла против достаточного количества могущественных противников, чтобы знать, что я не легкая добыча. Как и мой любовник.

Как смеют эти безмолвные фигуры предполагать, что могут попытаться. Как смеют они предполагать, что одержат победу.

Пусть ведут проигрышную войну. Как я и обещала Поэту в Весне, и как напомнила мне мама, я знала, за что борюсь. И потому я знала, за что готова умереть.

А пока я буду делать то, что обещала. Я буду стойкой. Я буду процветать. Я буду бунтовать. Я с радостью приму блаженство и впитаю свои восторги до капли. И я буду танцевать в огне с этим мужчиной, независимо от того, кто зажег спичку.

Эти подведенные сурьмой глаза пожирали меня. Тяжесть взгляда Поэта укрепила мою решимость и намочила мое белье. Свирепость эмоций столкнулась, разжигая мои слова, словно поленья. — Как твой монарх, я отдала тебе приказ.

— Сказано как сила, с которой нужно считаться, — ответил он, вторя моему шепоту. — Очень хорошо. — Именно тогда его прекрасное лицо заострилось, словно лезвие ножа. — Они никогда этого не отнимут.

— Скажи мне, что мы никогда не позволим им все испортить.

Он придвинулся ближе, его тон был таким же неистовым. — Мы никогда не позволим им все испортить.