Времена не выбирают

Глава 20 «Последний слабый след»

— Что мы хоть отмечаем? — поинтересовался Валентин.

— Моё новое звание, — меланхолично объяснил я, открывая новую бутылку пива.

Эльдар Рязанов уже написал пьесу про иронию судьбы, она, кажется, даже шла в каких-то театрах, но до фильма оставалось три года, так что советские мужчины ещё не знали, что 31 декабря они традиционно ходят в баню. Я это знал, а потому зазвал выписавшегося из больницы Валентина в Сандуны — просто потому, что ни разу в них не был и хотел ликвидировать пробел в своих знаниях. В принципе, ничего выдающегося — толпы людей по случаю воскресенья, слабый пар, но вполне приличное бутылочное пиво неизвестной мне марки «Московское». Валентин, кстати, предлагал отлакировать водочкой, но я наотрез отказался — не хватало ещё обнаружить себя за пару часов до двенадцати в Ленинграде в квартире симпатичной блондинки и без копейки денег. Расстраивать Татьяну в мои планы не входило. Валентин выслушал мои доводы и согласился с ними — хотя признался, что пиво не входит в число его любимых напитков. Как любой советский офицер — за исключением меня — он предпочитал патриотичную водку.

— Подполковник в двадцать восемь лет? — прицокнул он языком. — Что ж, за это грех не выпить.

— Почти в двадцать девять, — поправил я. — Через месяц с небольшим день рождения.

— Тем более! — он коснулся своей бутылкой моей, чтобы изобразить нечто отдаленно напоминающее звон бокалов.

С приказом меня ознакомил помощник Андропова в пятницу, на следующий день после заседания Политбюро. Вернее, это были два приказа — один, «особой важности», прикреплял меня к торгово-промышленной палате СССР в качестве советника заместителя председателя этой палаты. О должностных обязанностях в приказе не было сказано ни слова, но я не обольщался — тем самым зампредом был Питовранов. Второй приказ был более лаконичным, в нем говорилось о том, что мне было присвоено внеочередное звание подполковника — «за особые заслуги перед государством». Расписавшись за ознакомление, я мельком подумал, что если бы меня сразу сделали полковником, то я бы за год поменял три маленькие звездочки на три средние — это было бы красивее. А так звезды, конечно, стали побольше, но одна из них куда-то потерялась. Впрочем, другим сотрудникам Комитета такой экспресс по званиям мог только сниться — если они, конечно, не были внебрачными детьми первых лиц СССР. Мне казалось, что Андропов чувствовал какую-то вину за то, что всё сложилось именно так — и пытался хоть немного смягчить для меня последствия.

Это повышение, разумеется, мало что меняло в моей жизни. Вряд ли Питовранов позволит мне козырять своими погонами направо и налево, а через три месяца я и вовсе отдам свое новенькое удостоверение помощнику Андропова — или ему самому, — и превращусь в обычного гражданина Советского Союза. Конечно, всё, видимо, будет не так просто, но моё будущее пока что было слишком туманным. В конце концов, Питовранов может во мне просто-напросто разочароваться — и то самое удостоверение окончательно спишут в архив, как и подполковника КГБ Виктора Орехова.

Впрочем, я решил подчиниться приказу председателя Комитета и не беспокоиться о том, чего изменить не мог. А потому вызвонил Валентина, которому врачи позволили встретить Новый год дома, и пригласил его посидеть в бане. А он почему-то не стал отнекиваться и сразу согласился.

Насколько я знал, Алтайский хотел видеть Валентина в своем отделе, но сам Валентин пока не был в курсе будущего изменения своего места работы и того, что отсчет его стажа до следующего звания возобновляется. Об этом Алтайский прямо не сказал, но намекнул вполне прозрачно. Я же со своей стороны написал Валентину честную характеристику, не превознося его заслуги, но не замалчивая и достижений. Видимо, этого вполне хватило. Впрочем, просвещать его в мои планы не входило.

Новый отдел, кстати, собирался заниматься не только и не столько диссидентами — они по-прежнему оставались в ведомстве Бобкова и Пятого управления. Речь шла о чем-то вроде моих иноагентов, то есть тех, кто продвигает в СССР западные ценности. Я подозревал, что этот отдел будет присматривать и за подпольными рок-музыкантами, среди которых эти ценности продвигает каждый второй, не считая каждого первого, но глубоко лезть в задачи нового подразделения Второго Главного управления не стал — мне уже всё равно, а лишние тайны потому и называются лишними, что могут аукнуться в самый неподходящий момент. Это не отменяло того, что я, в принципе, был бы не против поработать там — мне это казалось более интересным, чем «чистые» диссиденты Бобкова.

— И всё же жаль, что ты не хочешь по стопочке пропустить, — сказал Валентин. — Не дело такое событие пивом отмечать.

— Не дело, — согласился я. — Но нам ещё с семьями у телевизоров сидеть, вряд ли они будут рады, если мы приползем на бровях.

— Да чего там будет…

— Валентин, — прервал я его.

Он посмотрел на меня и слегка смутился — вспомнил тот наш разговор, где я предупреждал его о вреде пьянства и опасностях алкоголизма.

— Да, понимаю, — чуть виновато сказал он. — Просто расслабился.

— Ты в такой организации работаешь, что расслабляться нельзя, — наставительно сказал я.

— Иногда всё же можно, — буркнул он. — Невозможно постоянно жить, словно на работе.

Я улыбнулся. У Валентина стаж в Конторе был больше, чем у меня и «моего» Орехова вместе взятых, но он откровенно выбивался из образа сотрудника КГБ, который всегда на посту. Я списывал это на тот удар, который он перенес на самом пике карьеры — скоропостижное увольнение начальника, которого он явно уважал, последующий наезд «орлов» Питовранова и перевод в валютный отдел, ставший для него тупиком. Я был уверен, что ему нужно немного времени, чтобы привыкнуть к новой реальности и вспомнить былые навыки — если он этого не сделает, ему будет не слишком хорошо под руководством Алтайского. Но я верил в то, что этот человек сможет всё преодолеть, в том числе и свою тягу заливать спиртным неприятности.

— Хорошо пошла… — Валентин сделал ещё глоток, отставил бутылку и принялся за рыбу. — Виктор, а чего ты решил уходить?