Времена не выбирают

— Товарищи, есть ещё вопросы к товарищу Орехову? — снова Брежнев, причем очень строгим тоном.

Ну да, они тут уже три часа загорают, всем уже домой хочется, а тут вопросы какому-то майору Орехову.

Но больше вопросов не возникло. Даже Суслов чуть развернулся на своем стуле в сторону от меня. Наверное, понимал, что я немного влез в его епархию, и злился, что не смог меня поймать на противоречиях.

— Хорошо, тогда следующий вопрос, авторы записки — те же, — продолжил Брежнев. — Все ознакомились? Товарищ Андропов, у вас есть, что добавить или перейдем сразу к вопросам?

— Нет, давайте к вопросам, — сказал тот.

— Хорошо. Товарищи? — Брежнев обвел взглядом соратников.

Суслов снова развернулся ко мне, но не до конца — он смотрел мимо, на дверь, ведущую куда-то дальше по анфиладе комнат Сенатского дворца.

— Товарищ Орехов, — он произнес мою фамилию так, словно выплюнул нечто очень неприятное. — Кто вас надоумил требовать реабилитации Сталина?

Вопрос, конечно, был из серии «вы перестали пить шампанское по утрам». Судя по лицам остальных присутствующих, они были согласны с такой трактовкой моего рапорта — разве что Андропов выглядел немного расстроенным и Брежнев всего лишь спокойно смотрел на меня, ожидая ответа. Ещё Шелепин как-то равнодушно смотрел в сторону, кажется, на Бобкова.

«Коротко, буквально несколько фраз».

Я вспомнил наш разговор с Андропов на кухне моей квартиры. Это было, по ощущениям, тысячу лет назад, но свои слова, произнесенные тогда, я помнил очень хорошо.

— Товарищ Суслов, вы можете называть это реабилитацией, — твердо сказал я. — Но история — вещь непрерывная. Невозможно убрать из неё какие-то эпизоды и считать, что всё хорошо. Если мы сами не дадим оценку событиям нашей истории, найдутся те, кто сделает это за нас. Уже находятся. Ими как раз и занимается Пятое управление КГБ СССР.

Я замолчал. Члены Политбюро и остальные тоже молчали. Но долго это молчание не продлилось — видимо, здесь умели ценить время, а паузы лишь затягивали заседания, которые и без того часто съедали всё рабочее время этих людей.

— Партия осудила культ личности, — чуть сварливо напомнил Воронов.

Именно так возражал мне Андропов.

— Осудила, товарищ Воронов, — согласился я. — Но ничего не предложила взамен. И этим сейчас пользуются наши противники. Они говорят: я тоже против Сталина, а потому вы не должны вводить войска в Чехословакию. Они говорят: я тоже против Сталина, а потому вот моё интервью западным газетам о том, как в СССР нарушаются права человека. Они говорят: я тоже против Сталина, и поэтому выйду на Красную площадь с плакатом, что все коммунисты — кровожадные палачи. Этим пользуются диссиденты, пользуются американцы. Нужно выбить у них эту почву из-под ног. Самим разобраться, что было хорошего, а что было плохого. Но ничего вычеркивать из истории нельзя. Оставить эту эпоху историкам, пусть изучают, книги пишут. Но чтобы в тех же книгах было указано, что одновременно, например, с репрессиями, были и другие вещи, которые плохими никто не назовет. Нужен честный разговор с людьми…

— Товарищ Орехов, достаточно, — перебил меня Брежнев. — Товарищи, ещё вопросы есть? Или мы можем продолжить повестку?

— Да всё понятно, — пробасил смутно знакомый мне человек, фамилию которого я сразу вспомнить не смог. — Отпускай ребят, чего держать зря.

Вдоль стола пробежал согласный гул. Мне показалось, что Суслов хотел что-то сказать, но в итоге не стал оспаривать мнение большинства. Ещё я заметил, что в этом гуле не было голосов тех, кто сидел на стульях вдоль окон — видимо, кандидатов и приглашенных вопрос Брежнева не касался.

— Я понял, товарищи, — Брежнев кивнул и посмотрел на нас с Бобковым. — Вы свободны, можете уезжать. Скажите помощнику, он позаботится о машине.

Мы не стали ничего говорить. «Спасибо» и «до свидания» выглядели бы донельзя глупо, а другие слова к такой ситуации просто не подходили. Поэтому мы просто вышли.

С помощником разговаривал Бобков, а я находился в какой-то прострации, из которой не вышел даже после того, как генерал чуть ли не насильно завел меня в свой кабинет. Чай делал тоже он, хотя видят боги — я не отказался бы и от чего покрепче. Но день ещё явно не закончился.

— Ты очень неплохо держался, — наконец сказал Бобков.

В Кремле и в машине он молчал, ни словом не выразив своего отношения к происходящему. Но, наверное, так было правильно — ни к чему наши разговоры вести при лишних ушах. Они даже здесь, в кабинете начальника Пятого управления, могли быть, а уж там…

— Они изначально были настроены против моих предложений, — ответил я. — Если бы этот допрос продолжался чуть дольше, я бы, наверное, сорвался и всё испортил.

Бобков усмехнулся.

— И хорошо, что не сорвался, — сказал он. — Срывы вообще не к лицу сотруднику Комитета, а в таких случаях — особенно.

Мы помолчали.

— Филипп Денисович, скажите, а зачем вас пригласили? — спросил я. — Вы же просто молча простояли всё это время, вопросов вам не задавали, да и вряд ли стали бы задавать. Я не понимаю.

Он грустно улыбнулся.

— Традиция, — сказал он. — А любая традиция — это ритуалы. Так они показывали мне, что это я недосмотрел, допустил появление подобных вопросов в повестке дня.

— Последствия могут быть? — поинтересовался я.

— Когда-то были бы обязательно, — он чуть качнул плечами. — Сейчас… Сейчас нет, не будет ничего. Думаю, забудут уже через полчаса, что такое было.

— Но про меня не забудут?

Бобков снова усмехнулся.

— Не забудут, даже не надейся, — ответил он.

Но развивать эту мысль не стал, а я не стал ничего уточнять. И так всё было понятно.