Времена не выбирают

Никанор Александрович промычал что-то нечленораздельное.

— Извините, не разобрал, — я посмотрел прямо в его глаза — и увидел там страх. — Вам всё понятно, Никанор Александрович?

Да, это был тот самый страх, который иногда испытывали обычные люди при виде бордовой книжечки с буквами «КГБ» на лицевой обложке. Этот Никанор Александрович явно пережил и двадцатые с ОГПУ, и тридцатые с НКВД, и сороковые с МГБ. И он явно знал, чего именно и когда именно надо бояться. Я мысленно пообещал себе, что ознакомлюсь с его биографией, хотя понимал, что, скорее всего, забуду о его существовании сразу, как только выйду из дверей этого института.

— Д-да, — его голос сбился, и это заметили все остальные.

Они, конечно, были ещё молоды, чтобы помнить те времена, которые застал Никанор Александрович. Но, наверное, было у администраторов этого уровня нечто, что заставляло их вздрагивать, когда из глубин истории всплывала тень Сталина. А я, кажется, своим монологом эту тень вызвал, как демона из преисподней. И мне даже не было стыдно.

Я не стал их добивать, свернул разговор, попрощался и ушел на свежий морозный воздух. Даже Алексеевой кивнул на прощанье, хотя она, кажется, не заметила этого, погруженная в свои мысли — у меня вообще сложилось ощущение, что она только сейчас осознала, как необратимо изменилась её жизнь.

Правда, чтобы успокоиться, мне пришлось со Знаменки идти до Лубянки пешком — не самое приятное занятие в декабрьской Москве 1972 года. А уже в управлении я узнал, что меня разыскивает Бобков. Тот самый Бобков, который точно знал о моих планах на это утро и о том, когда я собирался вернуться на работу.